Чтение онлайн

Юло грустно улыбнулся. Он всегда так улыбался, когда считал, что собеседник ошибается.

– Насчет немецких передач надо быть осторожным, финны трезвее.

Человек с озабоченным лицом не дал себя сбить:

– Откуда эти финны берут сведения? От того же Геббельса.

– Значит, Даугаву они уже перешли?
– обратился на этот раз к Юло плотный краснолицый человек, тоже, по-видимому, хуторянин.

– Все западные источники сообщают об этом, - подтвердил Юло.

Угловатый верзила кинул краснолицему:

– Вот вернешься домой, немецкий офицер уже

будет сидеть у твоей дочки в светелке.

И он расхохотался. Остальные тоже осклабились.

– А что финны еще сообщали?

– Уговаривают наших людей уклоняться от мобилизации, не подчиняться распоряжению советских властей и защищать свои хутора.

Элиас заметил, что Юло говорит с волнением.

– Это правильно, - сказал Ойдекопп.
– Будущее эстонского народа - в его хуторах. Пока будут держаться эстонские хутора, будет существовать и эстонский народ. Большевики понимают это, иначе не стали бы они подрывать и разрушать основу нашей национальной независимости.

Ойдекоппа слушали с вниманием. Он продолжал:

– Так называемая земельная реформа - это было только начало. Мы с Юло слушали сегодня по радио речь Сталина. Сталин сказал слово в слово - завтра сами прочтете в газетах, - что немцам нельзя оставлять ни килограмма хлеба, ни куска пищи, все зерно и скот надо вывезти в Россию. А все ценное, что не удастся вывезти, надо непременно уничтожить. Я ведь правду говорю, Юло?

Юло Прууль подтвердил:

– Чистая правда. Ойдекопп продолжал:

– В Пярну уже создали истребительный батальон, который начнет опустошать деревни. Заберут зерно, угонят скот, разорят хутора. Чего не смогут взять с собой, сожгут.

Тут все заговорили наперебой.

– Красные уже взяли у меня мотоцикл и, чалую.

– Не у тебя одного. Мне пришлось отдать кобылу.

– У меня вчера свинью потребовали. Совали мне свои рубли, но чего они завтра будут стоить.

– А я больше всего за парня своего боюсь. Если попадется им в руки, расстреляют.

– Мой Каарли не послушался, поехал в Пярну. И лошадь у меня тоже забрали.

– Сегодня свинью и лошадь, завтра последний мешок зерна из амбара и скотину, А послезавтра огонь под стреху.

– Я на их мобилизацию не обращаю внимания: сына в лесу припрятал, лошадей тоже увел, а зерно зарыл в землю.

– А завтра уведут тебя самого, если ты им попадешься.

– Две недели назад они меня уже искали, только ушли с носом.

– У меня есть ружье. Если кто подожжет дом, пальну.

– Двух лошадей отдал, хватит!

– Надо бы разгромить исполком, тогда они не будут знать, у кого что осталось.

Собравшиеся жаловались и ругались наперебой. Единственный человек, который не участвовал в этой ругани, был тот самый крестьянин с озабоченным лицом, который не верил никакому радио. Он слушал-слушал и наконец сказал, что во время войны всякая власть реквизирует скот. И те, кто воображает, будто немцы у них ничего не заберут, обманывают самих себя. Но на его слова никто не обратил внимания.

Элиас следил за происходящим, сидя в стороне. Он уже слышал от зятя о реквизиции лошадей и мототранспорта и о том,

что все добро увозят на восток. О мобилизации же призывной молодежи ему говорил и Роланд. Девятнадцатилетних и двадцатилетних забрали в армию. Разговоры об истребительном батальоне тоже не были для него новостью. Роланд знал даже фамилии местных жителей, которые вступили в истребительный батальон.

В разговор опять вмешался Ойдекопп:

– В одиночку, да еще с охотничьим ружьем, ничего не сделаешь...

Кто-то перебил его:

– У меня винтовка есть!

– Одной винтовкой истребителей тоже не остановишь, - продолжал Ойдекопп,

Тут его снова перебили;

– Не у одного Алекса есть винтовка! Ойдекопп успокоил людей жестом:

– Это хорошо, что вы вовремя спрятали оружие. Теперь оно понадобится. Наши хутора и наш хлеб должны уцелеть. Мы должны защищать свои дома. В одиночку с этим никто не справится. Надо создать оборонный отряд.

– Захватить исполком!

Тут Элиас обратил внимание на того, кто уже во второй раз потребовал захвата исполкома. Это был невысокий господин с усами и бегающими, словно у куницы, глазами. Даже в позе этого господина было что-то заносчивое и важное. Чтобы придать весу своим словам, он рубил рукой воздух.

Тут поднял голос и хуторянин с озабоченным лицом:

– Все исполком да исполком! Лучше взвесим все хорошенько и подойдем к делу разумнее. Чего мы добьемся, если разгромим исполком? Только навлечем на себя беду. Милиция из Пярну явится к нам уже через час. Зачем совать голову в огонь? Зачем без всякой причины проливать кровь?

Его поддержали:

– Раньше, чем что-то делать, надо узнать, далеко ли немцы.

– Ты, Ааду Харьяс, только науськиваешь, а какой из тебя захватчик?

Юло Мяэкопли успокоил спорщиков:

– Не будем ссориться, у всех у нас одна забота, одна беда, одна общая цель.

Ойдекопп опять забрал нить разговора в свои руки:

– Не могу вам точно сказать, до какого верстового столба уже дошли немецкие танки. Рига пала, в этом уже нет никаких сомнений. Даже ты, Сассь, сам это знаешь. Немцы скоро явятся сюда, это так же точно, как аминь в церкви. Во что бы то ни стало надо создать оборонный отряд. Самих себя и свое добро мы обязаны защитить. Сопротивление одинокого человека не остановит ни Красную Армию, ни наши собственные истребительные батальоны. Завтра решим, как нам лучше всего поступить. А сегодня ночью надо достать из тайников все оружие и расставить посты. Председатель исполкома и милиционер что-то задумали, они не должны застать нас врасплох.

Слова Ойдекоппа оказались для всех подобием какого-то решения.

Народ начал потихоньку расходиться. Собрался и Элиас.

Угловатый бородач подошел к Ойдекоппу.

– Свои дома и свою скотину они еще, пожалуй, станут защищать, презрительно сказал он об уходивших.
– Но на большее не пойдут.

– Кто знает?
– возразил Ойдекопп.
– А может, начнем все-таки с исполкома? Тогда никто не сумеет пойти на попятный.

Человек с угловатым лицом и крутыми плечами повел взглядом в сторону Элиаса: