Шрифт:
В небе над звёздами
Часть первая.
НОЧЬ.
Он ведь даже курить не бросил… А тут — такая вот незадача… Минут двадцать придется подумать. Ну и ладно.
За те 44 года, что прошли с момента его умирания, в нём практически ничего не изменилось… Разве что только цвет лица, да и тот как-то не особенно. Бледность — от курения больше, видимо так…
Волосы из ярко-рыжих довольно быстро превратились в куда более темные. За одни сутки. Веснушки исчезли. Глаза всю жизнь были зелеными, а стали серыми почему-то. Суставы перестали болеть. Ямочки на щеках опять появились. Лысина куда-то пропала. Борода практически перестала расти. Запах яблок в саду стал нравиться. А еще ветер, дождь, снег. Вода, та, что в реках, озерах и морях. Лес, который при жизни никогда особо не восхищал: наверное, оттого, что раньше комары донимали, а теперь вот отказались его кусать, «кровь» его больше не интересовала этих надоед… Поля, равнины и горы, водопады… Небо. И особенно — облака на нём…
Мёрзнуть перестало получаться. От жары изнывать тоже не выходило больше ни разу.
Чаще стало хотеться пить. Но аппетит пропал напрочь. Навсегда. А вот голод — голод пришел…
Ну, укусили, бывает.
Со всяким почти. Да, почти
Ну вот: выходит — и смех, и грех. То есть — и первое, и второе… И опять громкий смех. Грех — обнаружен. Спустя минуту размышления, даже меньше…
От крови он отказался быстро, можно сказать стремительно, почти мгновенно… Украл в больнице пять пробирок с пробами. Затем — еще полновесный пакет. Было вкусно. Ну, опять грех. Воровство. Первый раз в жизни. Ну то есть — после жизни… Вкусно!!! Было. Да, было. Но больше не воровал. Хлопотно и неуютно. Крови больше тоже — не пил. Совсем. Никогда. Потом уж завёл козу. Молоко — лучший заменитель густой алой этой жидкости, как известно. И человеку, и вампиру. Разницы — нет. Оно — фактически та же кровь, но кровь, претерпевшая ряд ферментативных изменений в структуре: абсолютно такая же сыворотка, и всё те же макро- и микроэлементы… Но вот энергетическая матрица у молока — иная. Совсем иная. «Молоко — кровь, но кровь, переставшая ею быть». Еще со школы помнилось ему это выражение. Школу он окончил при жизни. А козу свою подарил. Поэтому в холодильнике всегда были пакеты с сухим молоком. Чай пить он тоже не перестал.
Куртку джинсовую что ли купить себе? — вдруг мелькнуло почему-то в голове… А то спать-то и не в чем. Заказать в сэконд-хэнде — да и радоваться чуть больше обычного… Так и будет. Чуточку позже.
Новых своих «родичей» он отыскал не так чтобы и быстро. Они почти год не попадались ему на глаза. Поэтому, как это обычно и бывает, азы нового для себя существования пришлось постигать самостоятельно. Очнулся он не в морге, а на больничной койке. Поэтому решил, что операция прошла успешно и незамедлительно потребовал воды… Тогда он не видел, не мог видеть, что в помещении кроме него находилось еще шесть человек, ведь глаз он не открывал. Пятеро из них закричали почти хором, а шестой только чуточку взвизгнул и почему-то затих. Как потом стало ясно — упал в обморок. Не совсем упал, поскольку и так лежал, а все же вырубился — потерял сознание. Что интересно, мысль о точном количестве товарищей по хворобам пришла к нему в голову как-то сама собой, разом: «А, их шестеро…». Что покумекалось в тот момент этим шестерым, тогда еще определить не получилось. Спустя сутки, однако, он уже безошибочно считывал мысли всех людей в радиусе полукилометра. Это нисколько не утомляло. Забавным тоже не показалось. И до сих пор не кажется.
Через полминуты после вставания с постели ему пришлось пойти за постовой медсестрой — он ведь решил, что обморочный сосед по палате непременно должен выйти из своего неприятного состояния. Препятствовать ему не стали. Но смотрели на него совсем уж как-то по-особому: это позже выяснилось, что в палату его внесли уже мёртвым, а после суток нахождения в этом последнем для себя прижизненном помещении он и вовсе окоченел, как и полагается. Еще ясно вспомнилось, что за время, проведенное в палате до операции, он успел сдружиться со всеми своими «сокамерниками»: компания подобралась превеселая и какая-то добрая. Поэтому когда он умер, соседи по палате грустили. В морг его не положили. мужики посчитали, что надо бы проститься. Медперсонал возражать не стал. Новые товарищи всё ждали, что за ним приедет кто-либо из родственников, но никто так и не приехал. Почему? Не сообщили им. Точнее, сообщить-то сообщили, да только кто-то стёр информацию у них из памяти. Это выяснилось позже: новые его «родичи» не хотели, чтобы она — информация эта — о смерти — сохранилась. Она и не сохранилась. Пропала. Исчезла. Наверное, насовсем. Навсегда. Дружба, кстати, с новыми знакомцами, никуда улетучиваться не стала: спустя полчаса соседи уже вовсю обмывали его чудное «воскресение», ведь молоденькая медсестра — Алёна — объяснила обстоятельно и как-то очень быстро, что подобные случаи — не редкость, точнее, редкость, но не особенная и что ничего удивительного в происшествии этом нет. А вот радостного — на скромный «комнатный» праздник. Хирурги и фельдшера спирту принесли, а упавший в обморок — дядя Костя — три бутылки водки. Или пять, кажется. Но это — не важно. «Почти по одной в руки» — подумалось тогда.
Пить он всё же не стал.
— Оно и понятно, такое пережить-то… Организм супротивляиться теперь гадости всякой! Всё, ты бросил пить! Радуйся! А мне — больше достанется! — резюмировал дядя Костя.
Наверное, он и прав. Да и безусловно — прав. Такое пережить — не каждый же четверг доводится… А насчет «бросил пить» — тоже в самую точку. Спиртного он больше не употреблял. Никогда. Однажды, правда, было дело, спустя уже многие годы после своего пробуждения, попробовал кумыс и как-то очень быстро уснул. Спать он не очень любил — с самого детства — а поэтому больше этого напитка ни разу не пил.
Что ж, такой вот, трезвенник… Ну, да. Любитель молока. Большой, надо сказать, любитель…
Ну и чай, чай тоже — не перестал нравиться. А если кофе — то только с молоком. В «водохлёба» он однако не превратился: для полного насыщения хватало трёх кружек (чаще — небольших чайных чашек…) молока в день. Ну, еще три — ночью. А кофе с молоком — примерно в два раза больше за те же сутки.
Спал он теперь ровно двадцать пять минут в течение ночи. Больше — уже никогда не получалось. Почему-то по сну — долгому, 10-12-часовому, он очень скучал, даром что в детстве не любил спать. Особо не переживал, но чувствовал, что это именно то, чего ему «не хватает». Высыпался-то он за новый — короткий — срок абсолютно полностью.
Когда покинул больницу, сразу отправился домой. Его почему-то прекрепко потянуло туда. Сильно.
Даже необычно сильно. Не так как это бывало до, а гораздо сильнее… Ему понравилось это ощущение… Снимая однокомнатную квартиру, он старался убедить себя, что это его родное жилище, но получалось как-то с трудом. Не то чтобы ему не нравилось его временное пристанище — о нет, наоборот — но что такое тянет домой, он понял, кажется, только теперь. Понял и уже очень скоро оказался в прихожей своей симпатичной скромной «коморки», как называл её с момента вселения… Разувшись и пройдя в гостиную, он сел в кресло. Какое-то время просто сидел, отдыхая. Затем стал думать, начал прислушиваться к себе. Мысли потекли привычным для спокойного человека потоком. Припомнился день — прямо с утра, когда в палате он пришел в себя. Да уж, необычный денек, ничего не скажешь. Должно быть, накануне с ним стряслось что-то наподобие летаргии, когда изможденный наркозом организм отказался выходить из оцепенения, предпочтя анестезиологическому «сну» более архаичный, даже древний его вариант — летаргический. Который, слава Богу, очень быстро прекратился, продлившись немногим более суток. Или чуть менее. Хорошо сложилось всё. Ух ты, бывает же такое! Бывает-бывает, дело почти «обычное» можно сказать, но вот чтобы с ним лично… Но, да — с ним лично. Да еще и так удачно… Он стал оглядывать гостиную: неторопливо, спокойно… Взгляд словно бы плавал по поверхностям стен, мебели, иногда «взбираясь» на потолок. Он поймал себя на ощущении, что включенная люстра светит из центра помещения напрасно… Поднялся и прошагав к выключателю, погасил свет… Стало быть, время начала сумерек… Легкое предвечерье. Впрочем, надо чем-нибудь заняться. Чаю, что ли, попить пойти? Хм… Ни есть, ни пить, ни спать, ни курить, ни что бы то ни было делать вообще не хотелось. Странно. Он снова вернулся к креслу и сел… «Хотя, учитывая нюансы сегодняшнего и предыдущего дня… Наверное, ничего удивительного» — продолжил думать он. Попробовал представить, чем бы следовало озаботиться ему, но идей никаких не возникало. И еще чего-то абсолютно не хотелось… Чего-то нужного и привычного… Чего же? А хрен его знает. Совсем ничего не хочется, совершенно. Как тут определишь чего конкретно неохота? Чего-то. Как и всего остального. Устал же, наверное… Он вдруг почему-то заулыбался — стало весело, а спустя пару мгновений захохотал. Громко посмеяться он всегда любил. «Ну вот, а говоришь, что ничего не хочется!» — заметил почему-то шепотом мозг его… «Ну, может быть чего-то — то того, то сего — не захочется, что ж тут такого-то!» — добавило вместилище серого вещества… «Подумай, может и ответишь на этот вопрос поконкретнее» — пронеслось в мозгу следом…— А ведь чего-то и вправду недостаёт, а… — пробубнил он себе под нос. И снова заржал. «Вроде же и не пил» — подумалось. Он задумался чуть сильнее. «Утомлён, да…», «При такой степени усталости я обычно здорово зеваю, а сейчас почему-то не тянет совсем…». Он попробовал зевнуть через силу…
И вот тут началось…
Постой-ка. Уг… Нихр…! Ох ты же!!! ГОСПОДИ!! Ему… ему… Ему не хотелось… дышать! И… Мало того, что этого не желалось! Он как есть — не дышал! Вовсе. То есть — совсем. ВООБЩЕ. И притом — с самого первого момента пробуждения в больничной палате! Он вдруг это понял. «Ну вот, вишь…» — решил почему-то пошутить ему мозг его… Не то чтобы шутка показалась ему удачной. Не зашла. — Я НЕ дышу! — сказал он вслух, но почему-то с такой интонацией, как будто о чем-то мечтательно грустил… Словно бы сонет соседской девчонке готовился исполнить. Это еще что за обертоны, а? «А что, не те?» — съязвил мозг. — Не те — решительно заявил он вслух. — Да, вот именно что не те!! — хрень какая-то, разве нет? В эту секунду он поймал себя на мысли, что успокаивается. Поняв это, и почему-то пролепетав: «Зараза!», он попробовал втянуть носом воздух: ноздри просто расширились, но притока смеси газов не произошло. Выдохнуть тоже не получилось.
Ни вдоха, ни выдоха!
Снова и снова, попытка за попыткой — нет! Он не дышит. ЧТО это такое?! Ошеломленный он вскочил на ноги — волнение, кажется, немного усилилось. Почему-то перегнулся пополам и еще раз попытался получить в ноздри воздух. Тщетно. В груди мало-помалу стало ощущаться давление, он выпрямился, и оно тут же исчезло, почти сразу. Не дышит. Прошла минута, может быть две или три, в течение которых он стоял прямо, как часовой, не двигаясь. Нет, ему не хочется, не можется и не требуется дышать… Здесь его, по его мнению, должен был бы прошибить холодный пот, но и этого никак не случалось. Вместо этого всё его волнение снова стремительно куда-то… испарилось. Слово, которое он подобрал молниеносно, почему-то получилось таким… Может, это оттого, что совсем недавно он думал про пот… Реакция на стресс, которая должна — должна — непременно возникать, просто улетучилась, прекратилась, ее не стало. Вместо нее пришло почему-то ощущение прохладного ветра, который «подул» (?) как нельзя кстати… «Ух ты!» — подумалось ему уже целиком спокойно. «Неплохо для 52 лет, а?…» — такая мысль посетила — почему-то — голову вдогонку за «первой». Ну ни фига себе!! — это он выпалил уже вслух. Мне 52 года, елки-палки, рановато же я перестал дышать! И почему это? Словно желая снова получить ответы, попытался вдохнуть опять. Не вдыхается. Выдох… Нет, не выдыхается. В нос воздух, кажется, все же попадает. Но вот дальше — никак. Тут вдруг опять «подуло»… На сей раз даже не так: его попросту «окатило» уже знакомым «ветром», с ног до головы. «Не-а, даже не совсем то», — понял он — «волна» «воздуха» не просто окатила его, она его пронизала, окутала, добравшись, кажется, до ядра каждой клетки его кожи… Кожи? Нет, не только ее. «Поток» или окат этот вот достиг вообще каждой клетки его тела. Ощущение было именно таким.
— Ух ты, дядя Ва себе!! Так, стало быть, я «дышу» теперь, да? — заорал он внезапно.
Кричал он громко, именно вопя, что называется, но как-то абсолютно без ужаса. «Задорно, что ли?» — словно бы задал вопрос ему мозг его… Мысли, надо признать, тоже перестали быть прежними: в них теперь отсутствовал какой бы то ни было оттенок страха и даже сколь-нибудь осязаемого беспокойства. Он теперь просто думал, а не лихорадочно соображал, как бывало с ним часто ранее в непривычных или ошеломляющих ситуациях. «Как о кульке конфет» — так его мозг тут же сформулировал ощущения — стремительно, но без спешки выдавая мыслетекст…