Шрифт:
В Э фире
Илья Петрович сошел с поезда и жадно вдохнул свежий воздух. Здесь, в тридцати верстах от границы Петербурга воздух был особенным, дачным, не испорченным дымами городских труб, чадящих безо всякой остановки. Война, о которой теперь говорили все чаще, в этом году начала пахнуть. Тянуло злым металлом с Обводного, ползла по городу вонь кожевенных заводов с Васильевского, плевались ядовитыми парами невидимые химические фабрики, скрывавшиеся за высокими заборами из красного кирпича. Дыхание предвоенного города оседало на фасадах домов и подоконниках
Вечерами, прогуливаясь, Илья Петрович часто видел этих людей, торопившихся на свою ночную работу. Они шли небольшими стайками, всегда тихо, почти безмолвно, и на их лицах нельзя было прочесть никаких мыслей, кроме такой, что они очень спешат туда, где продолжат делать свое тяжелое дело. Разминувшись с ними, Илья Петрович как бы становился меньше, вжимался в свое пальто и благодарил Бога за то, что сам он не относится к числу рабочих. Потом, оказавшись в тепле своей квартиры, он выпивал рюмку мадеры и долго размышлял, задаваясь вопросом, что движет этими людьми. Ведь не могут же стать главной силой, наиважнейшей целью в жизни двадцать пять рублей месячного жалования?
С поезда сошло не так много пассажиров, как бывало раньше. В конце августа дачный сезон постепенно завершался, а местные жители не испытывали нужды в частых поездках в город и обратно. Вагоны, летом полные дачников, курортников и веселых студентов, любивших разогнать безделье купанием и шумными посиделками на берегу Финского залива, шли теперь полупустыми. Но извозчики еще по-летнему караулили пассажиров. Подкатили коляски поближе к станции и переговаривались между собой, устало и в сотый раз спорили о качестве овса, дегте, тяготах своего быта. Илья Николаевич приветственно кивнул одному из них, вроде бы знакомому, но на предложение присесть в коляску отказался.
Дача Кульбицких была в другом конце поселка. И пусть. Ему хотелось пройтись пешком и как можно дольше дышать этим необычным воздухом, совершенно не заботясь о своем комфорте. В эту поездку Илья Петрович даже не взял зонта, и его перехитрила изменчивая петербургская погода, но моросящий дождик не сумел испортить ему настроение. Он закурил папиросу и неторопливо зашагал прочь от станции.
Встречала его Нина Филипповна, которая на цыпочках пробежала до калитки, чтобы раскрыть над гостем свой нелепый тряпичный зонтик, и пока они шли до крыльца по дорожке вдоль увядающих кустов смородины и малины, она заботливо причитала: "совсем промокли, Илюша, вы совсем промокли". На крыльце их уже ждал Николай Васильевич Кульбицкий, ради шутки надевший котелок и теперь приподнимавший его, чтобы встреча прошла по всем правилам:
– Илья Петрович, Илья Петрович, - несколько раз пробасил он, салютуя котелком, - Рад приветствовать! Вижу, вы вновь оставили без копейки извозчика. Что ж, экономия в наше время - дело весьма разумное.
Они обнялись, и Кульбицкий жестом пригласил Илью Петровича в дом, заметив, будто между прочим:
– А у нас уже гостит Пустаков.
Илья Петрович недолюбливал Пустакова. Большой и громкий человек, он, казалось, мог занять собою все пространство любой комнаты, далеко не всегда удачно шутил и обладал исключительным умением быстро становиться назойливым. Но он владел домом, расположенным по соседству, и Кульбицким пришлось привыкнуть к обществу Льва Владимировича, поразительно умевшего навязывать себя другим. Пустаков уже сидел на веранде, расположив свое тучное тело в кресле, которое придвинул к столу вместо деревянного венского стула, и словно чувствовал себя хозяином всего дома.
– А вот и Чистопятов пожаловал! Давно не виделись, Илья Петрович. Все игнорируешь нашу деревню,
как ты жив, горожанин?Илья Петрович неловко улыбнулся и развел руками, будто показывая, что он сам испытывает неудобство и извиняется за редкие визиты. Но, по правде, сейчас он больше желал согреться с дороги, чем веселить Пустакова. "Тоже мне, толстовец", - подумал Илья Петрович, - "тридцать верст от города, а строит из себя какого-то пахаря". Впрочем, он вспомнил про свою прогулку, замечательный чистый воздух и немного оттаял. Даже рыхлый Пустаков сейчас был ему ближе, чем те жилистые и сухие рабочие, заполонившие петербургские улицы.
Нина Филипповна подала чай, и некоторое время они все, включая Пустакова, стали как бы частями одного целого, погрузились в уют веранды, вспоминали теплые летние дни, спелую малину и прочие приятные мелочи.
– Нам, господа, ведь уже не за сорок, - каламбурил Илья Петрович, - Нам под пятьдесят! Пусть простит меня Нина Филипповна. Еще не осень, но уже август жизни. И давайте же наслаждаться, наслаждаться этим августом.
– Дождливый август выдался, - вторил ему Кульбицкий, - Но зато будет грибная осень.
– Я предлагаю отведать соленых грибочков, - вмешался Пустаков, - Разумеется, под приличествующий такому случаю напиток. Казенное, как говорится, вино.
Илья Петрович не очень любил водку, а отдавал предпочтение крепленым винам и попытался, как обычно, обозначить свои пристрастия.
– Может, господа, не водку? Ведь у меня с собою небольшой гостинец, - он раскрыл саквояж и вынул оттуда две пузатые зеленые бутылки с иностранными этикетками, - Мадера, господа. И мадера превосходная!
Лев Владимирович быстро потер ладони, как это обычно делают мухи.
– Отменно! Николай, окажи уж нам гостеприимство, не томи, штопор, штопор! Но, прости меня, Илья Петрович, от хорошей водки я тоже не откажусь, - Пустаков заливисто рассмеялся.
Помогая Нине Филипповне, они сообща накрыли на стол. Илья Петрович откупорил одну мадеру, а Кульбицкий действительно принес фарфоровую миску соленых грибов, посыпанных тонко нарезанным чесноком и холодную бутылку водки "Русское добро". За окном веранды смеркалось, свет керосиновых ламп отражался от зеленого бутылочного стекла, создавая на потолке причудливые блики. По крыше барабанил усилившийся дождь.
Все выпили водки, и даже супруга Кульбицкого изящно взяла свою рюмку двумя пальцами и не отказалась от крепкого. Пустаков опереточно крякнул и закусил ножкой соленого гриба.
– Ах, что за закуска, истинный щербет! Куда ходишь по грибы, Николай? Выдай заповедное место!
Николай Васильевич сделал хитрое лицо и заговорщицки посмотрел на жену.
– Скажем, Ниночка?
Та улыбнулась и кивнула.
– Только смотри у меня, все не срежь, оставь нам немного, - громко прошептал Николай Васильевич Пустакову, - Как пойдешь вдоль озера, ступай по лугу, но в лес не заходи. Ты, небось, Лёвушка, как медведь, все время в лес ломишься...
Все засмеялись, а Пустаков изобразил медведя.
– А нужно собирать в подлеске. Там я и набираю обабки.
Ну, хитрец!
– протянул Лев Владимирович, пронзил вилкой черную шляпку и продемонстрировал ее всем как важную улику, - Какие же это обабки? Это груздь! Разве ж я груздя от обабка не отличу?
Кульбицкий на правах хозяина дома разлил еще по одной рюмке.
Через полчаса, когда водка закончилась и перешли ко второй мадере, Илья Петрович захмелел. Ему захотелось поделиться, рассказать о том, что происходит в Петербурге, как стал давить на него этот город, и признаться в том, что он боится войны. Ему почему-то думалось, что эти люди, рассуждающие о вкусе грибов, не понимают или не хотят понимать, что никому не удастся укрыться на дачах, спрятаться на этой веранде от неминуемой беды.