Утро победителя
Шрифт:
– Итак, мисс Хилл?..
– Профессор, я пришла к вам отнюдь не для обсуждения электронных изобретений. Меня волнует, что будет с Эрнестом.
– А вы знаете, где он сейчас?
– У себя, насколько я знаю. И о том, что мы с вами беседуем, он и не подозревает. Ему сейчас плохо, но это он должен преодолеть сам.
Да, подумал Крате, именно так и следует рассуждать женщине, взявшей на себя в паре роль лидера. Мужскую роль ..
Нелепо, но Кратса потянуло рассказать, как весь вечер ему хотелось позвонить Эрнесту и поговорить, но не хватало решимости, потому что где-то в глубине души шевелилось смутное чувство вины перед ним, чувство несправедливое, ибо Крате сделал все что мог, а победа Грейвса была чистой победой; как дважды он даже набирал номер, но Эрнест не отвечал - то ли не хотел, то ли его еще не было дома... Но сказать всего этого было нельзя. Это было его, личное, к чему эта женщина касательства не имела. Зачем ей знать, что ни одна из трех жен так и не смогла родить
– Что я могу сказать? Честно говоря, для меня самого все это оказалось в высшей степени неожиданным. Понимаете, бывают поражения... Возьмем для примера спорт: один спринтер опережает другого на доли секунды, и это естественно, это никого не удивляет. Но если бы он опередил соперника вдвое? Тогда первым делом в голову пришла бы мысль о...
– Допинге?
– Или о чуде. И здравый смысл заставляет искать именно допинг, поскольку с чудесами мы за последнюю пару тысяч лет не сталкивались.
– Если не считать победы Харлана на выборах девяносто второго года.
– Зло, но неубедительно. Зато Грейвс - это воистину чудо. Понимаете, он может делать то, что не под силу никому из нас. Не только не под силу: никто из нас себе этого и представить не мог, вот в чем фокус. Я говорил с тремя из жюри, и даже Камински - понимаете, сам Камински!
– согласен со мной. И потому я просто не знаю, что думать об этом, мисс Хилл. Ну а Эрнест - что ж, серебро это тоже хорошо. И масштабы катастрофы не стоит преувеличивать. Хотя смириться с положением вечного второго трудно. Это я понимаю. Слишком хорошо понимаю, потому что это и моя собственная судьба... Утешайтесь мыслью о том, что во времена Паганини продолжали творить и приносить людям радость Вьетан, Виотти, Шпор, Эрнст... Они ведь не вымерли с рождением гениального генуэзца. Они жили, творили, любили и были любимы...
– Но их имен я не знаю. А Паганини знают все.
– Что ж, в каждом веке и в каждом деле есть свои первые. Но есть и вторые. И первые невозможны без вторых.- Впрочем, - сказал он, отлично чувствуя неубедительность своих слов, но не умея сказать иначе и иное, это уже из области психологии. И это, скорее, по вашей части, мисс Хилл. Я сделал для Эрнеста все, что мог. И если смогу впредь - сделаю. А сейчас сейчас ваш черед.
Эллен помолчала. Это длилось недолго, всего несколько секунд, но на их протяжении Кратсу казалось, что перед ним не человек, а какая-то мощная вычислительная машина, в недрах которой замыкаются и размыкаются контакты, пробегают электрические импульсы по триггерам и вспышки по световодам... И решается какая-то сложная, очень сложная задача.
– Да, - сказала Эллен.
– Вы правы, профессор. Теперь моя очередь. И это как раз то главное, ради чего я просила вас о встрече. Скажите, профессор, бывали в истории конкурсов случаи, когда жюри объявлялось бы недействительным?
– А что, у вас претензии к жюри?
– Вопрос прозвучал несколько саркастически. Но Эллен этого словно не заметила: по дороге к цели на мелочи можно не обращать внимания.
– Нет. У меня есть претензии к Грейвсу. К Арвиду Грейвсу.
– То есть?-Кратc постарался придать вопросу интонацию, как можно более спокойную и безразличную, по не знал, насколько преуспел в своем намерении: ведь если эта женщина говорит что-то, значит у нее есть для того основания, а тогда...
– Я воспользуюсь вашим телевизором?
– Эллен вопросительно посмотрела на Кратса. Тот кивнул:
– Конечно...
Эллен извлекла из своей элегантной сумочки (натуральной крокодиловой кожи, отметил про себя Кратc, и это в наш-то век торжества суррогатов и синтетики!) миниатюрный журналистский "комбик", вытянула из него провод и подсоединила штеккер к телевизору.
– Не ручаюсь за качество всех записей, условия не всегда были... Впрочем, судите сами, профессор.
III
Час спустя, допивая уже (с моим-то сердцем, подумал было Кратc, но мысль, мелькнув, исчезла бесследно и больше не возвращалась) чашку кофе, Кратc понял, что судить не возьмется. По отдельности все увиденное и услышанное вроде бы казалось понятным, но никак не хотело складываться в единую, закопченную картину. Слова и образы рассыпались, словно осколки смальты в руках неумелого художника, упорно не желая соединиться в цельное, завершенное панно. Крате легко представлял себе гигантский параллелепипед Центра экспериментальной медицины, вонзившийся в низкое осеннее небо Висконсина; здание как здание, ничем не выделяющееся из нескончаемого ряда небоскребов в стиле Мис ваи дер РОЭ... Мог он представить себе и таинственный комплекс "Биоклон", скрывавшийся где-то в недрах этого здания. Здесь, правда, представления Кратса становились чисто умозрительными, опирающимися скорее на веру в науку, которая может едва ли не все что угодно, и уж любую пакость - во всяком случае. И дело было не только в том, что даже вездесущий объектив
Эллен Хилл не смог проникнуть за дверь с табличкой "Отдел апогампых разработок". Главное, Кратc был слишком далек от этих научно-технических штучек, они никогда не привлекали его, ибо, давая пищу уму, оставляли холодным сердце. И потому сейчас, когда он пытался осмыслить рассказанное и показанное ему Эллен, в голове всплывали лишь отдельные слова и фразы: "исходным материалом являются любые клетки полового поколения...", "апогампый метод разведения человека..." Разведение человека! Кратса передернуло. Мерзавцы!И ведь до чего же просто: человек приходит к врачу, его направляют на обследование (да, мистер Смит, конечно же, ничего серьезного, но... Порядка ради большой джентльменский набор - анализ крови и все такое прочее... Да и рентген бы не помешал...), а там какой-то лаборант между делом берет у него какие-то клетки, о чем человек и не подозревает. А потом из чьих-то таких вот, ворованных, клеток в купелях "Биоклона" начинает развиваться человеческий зародыш, постепенно превращаясь в человеческого (а человеческого ли?) младенца. И щупленький бородач с глазками-пуговицами, главный маг и кудесник этого самого "Биоклона", говорит об этом: "Новый метод генной инженерии-гепокомбинаторика-значительно перспективнее и радикальнее всех ранее известных, в том числе и основанных на использовании гамет. Теперь для синтеза аптропоса нам достаточно вегетативных клеток прогрессивных доноров. Сочетание методов традиционной, классической евгеники, клонирования и собственно генокомбинаторики, то есть расщепления генов и комбинирования и рекомбинирования их отдельных фракций, открыло возможности, даже оценить которые полностью мы пока не в состоянии". Он говорит спокойно и даже торжественно, как будто уже позируя для памятника на горе Рашмор[Гора в штате Дакота, на которой высечены гигантские скульптурные портреты Вашингтона, Джефферсопа, Линкольна и Теодора Рузвельта. ], он уверен в себе, как он уверен в себе, этот доктор Крайиджер ("Собственно, его фамилия - Крингер, он из немцев", - пояснила Эллен, и от пояснения этого, справедливого или пет, бог весть, пахнуло на Кратса духом покойного доктора Менгеле)! Он рисует перспективы - ах, какие розовые, какие восхитительные перспективы: "Мы сможем избавить человечество от наследственных болезней, от вырождения. Взгляните, сколько развелось на Земле людей, физически и психически неполноценных, сколько посредственностей и откровенных бездарностей - особенно среди цветных. Как правило, они способны выполнять лишь самую примитивную работу. Они социальный балласт человечества. Мы не можем создавать абсолютно здоровых людей с любыми наперед заданными врожденными способностями..." Люди на заказ! А может - как раз нелюди? И надо же такое придумать! "Вам нужен толковый ядерщик, мистер Браун? Можем предложить. У нас есть трое прекрасных ядерщиков, один лучше другого... А вам, мистер Робине, нужно меццо-сопрано? Пожалуйста, выбирайте..." Будут, будут они, эти разговоры, если у истоков стоит доктор Крайнджер с его любимым изречением: "Сверхчеловек есть смысл земли".
Да что значит будут? Они уже есть. Правда, не в висконсинском Центре, а под знойным небом Санта-Ниньи, в очаровательном старинном кармелитском монастыре, превращенном ныне в "Интернат имени Флоранс Найтингейл". Там, за белыми, увитыми зеленью стенами, вырастают крайнджеровские дети-нелюди, где их растят и обучают по новейшим и невероятнейшим методикам педагогаеретика Дэвида Хотчича.
Вот она, картина, вот она, цепь причин и следствий, но... Как увязать со всей этой темной историей ясные глаза и счастливую улыбку Арвида Грейвса, первого явленного миру питомца Крайнджера-Хотчича? Как вписать в этот мрачный реквием по нормальным людям и их человеческой морали партию его вдохновенной скрипки?..
– Не знаю, - сказал Крате.
– Не знаю... Здесь слишком многое перепутано, чтобы в этом мог разобраться обычный музыкант. Ведь я всего-навсего музыкант, Эллен,- Крате впервые назвал ее по имени и сам не заметил этого.
– Кто знает, вдруг за Крайнджером есть какаято своя, неведомая нам правда? Вдруг мы с вами - просто консерваторы и рутинеры, встающие на пути у нового, а?
– Консерваторы? Но тогда все естественное консервативно. И разве нет правды за мной, когда я хочу иметь семью, иметь детей, рожать их и воспитывать, вкладывая в них себя, вкладывая, как умею? Может быть, человека и можно улучшить. Может быть, это даже необходимо сделать. Но не по-крайнджеровски. В этом я уверена, профессор. Нельзя улучшить человека, лишая его материнского тепла, лишая...
– Но в мире немало сирот, Эллен.
– Сиротами становятся. И это - одна из величайших бед человеческих. Но творить сирот, созидать их намеренно!.. Я не знаю, что может быть бесчеловечнее...
– Я тоже, - задумчиво сказал Кратc. Интересно, подумал он, сироты это дети, лишенные родителей; но как назвать тех, кто лишен детей?
Они замолчали. Кратc сгорбился в кресле, физически ощущая тяжесть ответственности, взваленной на него Эллеи. Эта женщина непрошено ворвалась в его жизнь - затем лишь, чтобы взвалить на него груз вопроса, двусмысленность которого сама не сумела решить. И теперь, устремив взгляд в темноту за окном, ждет, что он скажет ей, он, безнадежно старый и безнадежно усталый человек?