Чтение онлайн

Не скоро пленницы пришли в себя по приезду в Ведено, не скоро оправились от трудного и опасного пути, нахлынувшего горя и всего, что им пришлось испытать в эти дни. Правда, как рассказывали очевидцы, здесь жизнь их была, по крайней мере, лишена всяких ужасающих картин. О женщинах проявил заботу сам Шамиль. Однажды по его приказанию в их комнате переделали камин, чтобы женщины и их дети не мерзли. По окончании этой работы имам, желая лично убедиться в том, что она выполнена хорошо, зашел в комнату, отведенную княгиням. Их на это время вывели оттуда, чтобы они не могли встретиться с священной особой. Осматривая камин, Шамиль нашел в нем котелок с водой, в котором плавало несколько тощих луковиц. Увидев готовящуюся скудную пищу для пленниц, Шамиль разразился гневом, потребовал вызвать свою жену Зайдат и сделал ей строгий выговор за такое отношение к пленницам. «Разве так надо

кормить пленниц?» – сказал он, сурово нахмурив брови. Через полчаса другая его жена Шуанет принесла княгиням и детям чаю, масла, риса и всего, что можно было достать на скорую руку. «Ешьте, и благодарите Аллаха за то, что он послал вас к Шамилю, а то бы сдохли, как голодные собаки!» – недовольно бросила она русским пленницам.

Шамиль, как вычитал Юрий, больше никогда не заходил в комнату к пленницам. Да и они его не видели. Но он велел им передать, что лично к ним он ничего дурного не имеет. Целью их пленения была выручка его сына Джемал-Эддина, находившегося в плену у русских. Имам дал обещание обходиться с ними как с родными, при условии, если те не будут писать к своим родным и просить их о помощи. В противном случае он угрожал им поступить с ними так, как с десятью русскими офицерами, находившимися в плену и наказанными им. За то, что пытались вести переписку с родными и знакомыми через подкупаемых ими мюридов или знакомых горцев. Вон даже получили записку, запеченную в хлеб… За вероломство или обман имам не жалел никого. Даже своих. Не у одного мюрида слетела голова с плеч после того, как он не сдержал данного Шамилю слова или обманул, а еще хуже, предал его.

Княгини пробыли в плену восемь месяцев. Как ни тяжело, а порою, казалось, невыносимо было им жить у горцев, их поддерживала надежда на освобождение. Они верили, что рано или поздно наступит час избавления от горькой участи, и власти примут все меры для их скорейшего возвращения на родину.

10 марта 1854 года это, наконец-то, свершилось.

По предварительному соглашению, Шамиль с войском, численностью от пяти до шести тысяч человек, при нескольких орудиях, в сопровождении Даниэль-Бека, двенадцати султанов, выехали на левый берег реки Мичика. На правом берегу, напротив, остановился русский отряд под командованием генерал-майора барона Николаи в сопровождении князя Давида Александровича Чавчавадзе. Оба они с Джемал-Эддином, бывшим в то время поручиком Уланского Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича полка, с конвоем из тридцати человек и деньгами для выкупа спустились к реке Мичик. Из отряда Шамиля отделился сын его Кази-Магомед с тридцатью мюридами, сопровождавшими арбы, на которых находились пленницы. Отряд перешел Мичик, и пленницам позволили пересесть в подготовленные для них экипажи. Между тем сын Шамиля Джемал-Эддин, возвращаемый из русского плена, в сопровождении двух русских офицеров ехал в сторону чеченцев. Офицеры должны были передать его отцу. За ними следовала повозка с деньгами – суммой выкупа за княгинь. На Мичике Джемал-Эддину поднесли платье, которое он должен был одеть. Затем он поднялся с нашими офицерами на гору, где сидел его отец, окруженный мюридами. Над головой Шамиля горец держал большой синий зонтик. Имам был в белой чалме, зеленой чухе и желтых тавлинских сапогах, Сын его, сойдя с лошади, поцеловал ему руку. Шамиль обнял его и прослезился. Потом приветливо поклонился нашим офицерам и попросил их передать барону Николаи свою благодарность за его попечение о сыне и «ласки к нему». Наши офицеры распростились и уехали, а горцы открыли пальбу холостыми зарядами, приветствуя пленника и радуясь вместе с имамом его возвращению.

Сколько раз через полторы сотни лет в подобных обменах пленными приходилось участвовать и Юрию. Лежа в госпитале, он вспоминал эти эпизоды из своей службы в Чечне и задавался вопросом: «Неужели ничего за эти полтора века здесь не изменилось в отношении чеченцев к русским или в отношении русских к чеченцам?» Ведь, как ни вбивали офицеры солдатам в головы мысль о том, что это чеченцы начали войну против России и русских, они понимали, что пока война идет все-таки на земле Чечни. А не где-нибудь в Курской или Пермской областях, Подмосковье, наконец. Да и ведь Чечня – это часть России. Чеченцы в подавляющем большинстве своем свято верили в идею борьбы за свободу и независимость. Но вместе с тем хотели беспрепятственно ездить в Москву и другие крупные российские города. А в это же время в их новых зиданах сидели новые русские пленники. Слышал Юрий, что среди них были и его земляки – депутат Губернской Думы Татьяна Кузьмина и журналист Владимир Петров. Они приехали в Чечню в поисках пропавших

солдат и, сами попали в ловушку. Были в плену у горцев даже русские православные священники из грозненской церкви и одного из сунженских казачьих храмов. Их морили голодом, избивали и издевались. А сами чеченцы, повторюсь, хотели свободно передвигаться по России, гулять по Москве, кутить в ее ресторанах, веселиться с русскими девушками… Что-то не сходилось. Во всем разобраться сразу было сложно. И потом, что, спрашивается, делают тут, за тысячи километров от своего дома, обученные в лагерях Хесболлы и Аль-Каиды арабы? Им бы со своими проблемами на Ближнем Востоке, в Ливане и Ираке разобраться, а туда же – воюют здесь с россиянами за деньги религиозных фанатиков. Объявили джихад. А того не ведают или не подают виду, что за всем этим стоят вечные враги России и православных, которых сами же и ненавидят. Как все неоднозначно и порой запутано в истории и современной жизни!.. С тех самых пор и появился у Юрия интерес к развязыванию различных исторических узелков и клубочков.

А еще он писал стихи. В том числе и на исторические темы. После своих раздумий об имаме Шамиле в нем как-то почти спонтанно родились такие строки:

ШАМИЛЬ

Вдалеке от Кавказа,

За тысячи миль,

У священного камня

Молился Шамиль.

Бритый череп

На солнце арабском блестел,

Прогибалась спина

И бешмет шелестел…

Что просил у Аллаха

В пустыне Шамиль,

От родного аула за

Тысячи миль? –

Знают чёрный валун

И горячий песок,

Да хранивший имама

Калужский лесок,

Где молился Аллаху

Мятежный имам,

Завещавший возмездие

Страшное нам,

За свободу, распятую

В Чёрных горах,

За бесчестие горцев

На вражьих пирах…

Но беззлобную песню

Поёт мне зурна…

Звук печали растёт,

Как росток из зерна.

Всё насквозь пробивает

Упрямый росток,

А пробьётся, и нежный

Раскроет листок.

Так и горец,

Судьбу испытавший душой,

Вдруг наполнится нежностью

Дружбы большой.

И откроет дорогу

Навстречу друзьям –

Без ухабов коварных

И мстительных ям…

Не напрасно в пустыне

Молился Шамиль,

От родного Кавказа

За тысячи миль!..

И недаром о братстве

Вещал Магомет

До того за туманную

Тысячу лет…

Сердцем друга и брата

Написан Коран,

А не кровью из старых,

Открывшихся ран.

Не отмщения просит

Бессмертный имам,

А прощения всем,

Заблудившимся нам.

Милосерден и Бог, и Великий Аллах

В светлых мыслях, словах

И бессмертных делах!

Через несколько дней он написал еще одно стихотворение.

НОЧЬ В ГОРАХ

Вспыхнула ветка сирени

Молнией резкою в раме…

Встав, как ходжа на колени,

Кланялся гром над горами,

Бился о скалы с размаху,

И проклинал иноверцев,

Белого ливня рубаху

Рвал вместе с кожей и сердцем.

Стены качались от грома,

Стёкла дрожали от страха

В доме угрюмого гнома,

Стол освещался как плаха.

Было нервозно и жутко, -

Пахло слезами и кровью…

Горец ворочался чутко,

Бурку тянул к изголовью.

Верный кинжал под рукою