Умершая
Шрифт:
Слышно было, как высокий тенор покрывает весь хор:
„Десять любила, Девять позабыла, Одного я забыть Не могу“…Было ужасно холодно. Я весь съёжился и побежал на станцию выпить стакан горячего чая.
3 апреля 1904 года. Бесконечный дождь. Весь воздух насыщен водою. Глина растворилась. Лошади и солдаты мучаются, — так мучаются, что когда смотришь на них, у самого в глазах темнеет. В фанзе у меня относительно тепло и уютно.
Два месяца ни одного светлого местечка, ни одного
Я не ошибся. Вечером привезли почту, мне было письмо от Вити. У меня руки тряслись, когда я разрывал маленький конвертик. Она писала, что была в „тупом“ настроении, когда хотела согласиться на брак с Петей Кудриным, а теперь и сама не понимает, как могла даже говорить о замужестве без любви, — которое считает подлостью. Писала ещё Витя, что ей страшно хочется за границу… а пока она решила веселиться вовсю…
Потом я долго лежал на койке и думал. Если у девушки нет ни воли, ни серьёзных знаний, то она непременно должна пропитаться окружающей атмосферой. У Вити нет ни того, ни другого, но в ней самой есть свет, потушить который можно нескоро. Нужно много месяцев, чтобы он стал меркнуть, и по крайней мере года два самой нелепой обстановки, чтобы он совсем потух. И вот теперь, когда сознательная жизнь Вити началась, всё будет зависеть от окружающих её людей.
Несмотря на письмо, какой-то инстинкт мне шепчет, что судьба уже подписала её смертный приговор. Если Витя погибнет среди людей искусства, холодных, ничего, кроме своего голоса и таланта, не признающих, — с этим ещё помириться можно. Если же она сблизится с теми, которые боятся свободы мысли и вообще чувства, то это будет похоже на смерть в… Нехорошее сравнение просится у меня на бумагу, должно быть потому, что я сам нехороший. Не могу и не хочу больше писать о ней. Потом когда-нибудь…
29 апреля 1905 года. Я эвакуирован и уже несколько недель, как живу в России с женой и детьми. Мы поселились не возле моря, а в том самом городе, где живёт и Витя.
Здесь везде сады, и по ночам через открытое окно веет одуряющим запахом жасмина и только что зацветшей белой акации. Иногда я не могу заснуть до самого рассвета. После полуночи на улицах тишина, и слышно как поёт в университетском саду соловей.
Вдруг его трелей нет. Кованые лошадиные копыта медленно цокают по булыжной мостовой. Это проехал казачий патруль.
Как здесь всё изменилось! Будто весь город населён другими жителями. Такой же красавицей осталась только природа, но людям не до красоты…
Витю я, до сих пор, видел только два раза. Один раз она пролетела по улице на рысаке с каким-то бритым человеком. Я успел заметить, что у него огромный нос, большие чувственные губы, и он крепко держит Витю за талию. В другой раз, утомлённый бессонной ночью, я спал, после обеда, у себя в кабинете. И мне почудился её голос. Я поднял голову. Было несомненно, что Витя у нас, в столовой. Я оправился и вышел. Витя не улыбнулась и поцеловалась со мною поджатыми губами. Я сел на подоконник и молча смотрел.
Что-то совсем новое было в этом когда-то милом лице. Вся кожа на нём и особенно нос были в пудре. Из-под шляпки выглядывали мелко-мелко завитые, сожжённые волосы. Глаза точно выцвели и смотрели не то вызывающе, не то презрительно. На руках было очень много колец, как у только что вышедшей замуж лавочницы. И голос стал у Вити другой. Вместо обыкновенного „да“ она тянула „дэ“, — точно кавалерийский юнкер. Она жаловалась, что у неё совсем нет времени: „Пока встанешь, причешешься, а там уж и обед“.
В этот вечер я хотел её проводить и расспросить подробнее, что она делает
и как живёт. Витя двумя фразами дала мне понять, что живётся ей очень весело, а разговаривать со мною и даже идти рядом у неё нет никакого желания. Я вернулся.13 июня 1905 года. Год на востоке даёт себя чувствовать. Нервы никуда не годятся. Ночью я раза два плакал, и сам не мог сказать, о чём и о ком. Приятель доктор убедил меня и жену уехать на хутор и, вообще, быть подальше от всяких впечатлений.
Тополи, и цветы, и бесконечный, ещё не весь скошенный луг, который виден с нашего балкона, — всё это также красиво, как и три года назад. Но люди другие. Крестьяне всегда равнодушные ко всему, что не касается земли, заходят ко мне и просят рассказать о войне. Я не могу. Это меня слишком волнует.
На прошлой неделе вернулись домой два искалеченных солдата, они расскажут больше и яснее.
Да, хорошо здесь, а меня тянет в город. Я никогда не любил газет, а теперь тоскую без них и злюсь, что почта приходит сюда только два раза в неделю.
11 октября 1905 года. Я всего три месяца не был в городе, но он опять изменился точно за целый год. У всех озабоченные лица. Подковы казачьих разъездов цокают по мостовой не только ночью, но и днём. Ещё на вокзале я спросил артельщика, почему здесь так много солдат.
„Жидов били“… — ответил он и улыбнулся.
На улицах было тепло, и ходило много народу как на Пасхе. На тротуарах виднелись шелуха подсолнечных семечек. Публика встречалась не совсем обыкновенная. Какие-то салопницы с узелками. Гимназические педеля с девицами. Пьяные физиономии в чёрных сюртуках без пуговиц. Похожие на лакеев из богатого публичного дома франты в котелках и модных пальто, и все улыбаются, а мне кажется, что каждый из них облизывается как кот, только что натешившийся мышью и затем ею же и позавтракавший. Где-то играла музыка. Я отвёз вещи домой, пообедал, купил газет и долго читал.
Вечером мне захотелось увидеть Витю.
Вся семья была в сборе. Пришли обе тёти и ещё две пухленькие похожие на приказчиц из булочной барышни. Одна из них аккомпанировала, а Витя пела:
„Забыты нежные лобзанья“… [1]В столовой раздались мужские голоса.
— Понимаешь, старый Молохомович совсем сбесился, выпер их из дверей, расставил руки и кричит: „Ой, ой, не ходите, ой, не ходите!..“ Ну а тут Колька Жданов как цокнет его палкой по зубам, так у жида во рту каша и сделалась. В это время зеркальное окно трах!.. А со второго этажа, из окон пух так и летит, — как из веялки пыль…
1
А. В. Ленин «Забыты нежные лобзанья…» Прим. ред.
— Это что, — перебил другой голос, — вот в Одессе, там, говорят, жиденятам в голову гвозди вбивали.
Вошли тётя Женя и мамаша с газетой в руках, и обе стали прислушиваться. Тётя Женя пощипала бородку и вдруг с отвращением произнесла:
— По моему, это излишняя жестокость. Просто нужно издать такой указ, чтобы все жиды шли и садились на баржи, вывезти эти баржи в море и потопить, — это будет скорее и вернее…
— Ты сестра тоже не права, — сказала мамаша. — Пусть все бы они выехали куда-нибудь в Сионское царство или по крайней мере туда поближе, например, в Скандинавию… И даже у нас, поверьте, их никто бы и пальцем не тронул, если бы они сидели смирно. Это они ведь конституцию выдумали. А я не хочу конституции. Это значит, чтобы все мужики стали умными и потом начали грубить. Нужно же кому-нибудь и глупым быть…