Указка
Шрифт:
За последним киоском стоял скрипач. Скрипачка. Вновь начиналась музыка. Девушка была без погон. Сенечке она не понравилась. Он не понял почему. Он перевел взгляд на прохожих. Они улыбались и кивали скрипачке. Они были румяные и несли портфели. Сенечка перевел взгляд на девушку. Девушка была изможденная. Ее веснушки напоминали детский диатез. Смычок ее спешил, но мелодия, казалось, опаздывала. Перед скрипачкой лежал футляр с мелкими монетами. Кто-то, проходя мимо, бросил еще одну.
— Вы тоже ничего не видите? — спросила скрипачка, переставая играть.
Сенечка увидел,
— Что?..
Скрипачка расширила глаза. Но не как от удивления, а словно ее обидели.
— Вы ничего не видели! — сказала она, бессильно опуская скрипку. — Но зато я все видела. Только что вас не узнал человек, которого вы считали старым другом, а вы до сих пор ничего не видите! Зачем же я тогда играю?..
Сенечка подошел поближе.
— Что же я должен видеть? — спросил он.
Девушка чуть улыбнулась.
— Все то, что вижу я, — сказала она. И снова подняла скрипку…
…толкнул его в грудь. Куда там! Такая гора. Он даже не заметил.
— Ты к вдове? — спрашивает. — А вдова не принимает никого. Она с утра под кайфом.
— А это не мое дело, — говорю. — Ты на часы посмотри. Цифры в школе учил? Вдова принимает. Когда это у вас порядки менялись?
Тут вдова из-за двери голос подает:
— А ну пусти его! Он всегда пользу приносит.
Ни под каким кайфом она не была. Просто лежала одна. Курила. Голые ноги положила на полку с дисками. Я вошел. Она скосила глаза.
— Чего надо?
Я говорю:
— Да вот, вдова. Я тут кое-что поменять принес.
Она потушила сигарету. Я смотрю — «Бонд».
— Откуда? — спросил ее.
— Не твое дело. Ник подарил.
— Какой Ник?
— Которому нос откусили. Ты что, не помнишь?
— Чего это он расщедрился?
Она смерила меня взглядом.
— Уметь надо… Так за каким чертом ты явился?
Я показал ей юань. Только один. Да и то издали. Рисковать я не люблю. Она и говорит:
— Девяносто.
Я ушам не поверил.
— Ты что, вдова! Их везде по сто тридцать берут! Мне Джордж еще на той неделе говорил.
Она снова сигарету зажгла.
— Вот и иди в это «везде» и там меняй. А Джорджа твоего вчера пришили.
— За что?
— Да там канадец на мотоцикле ехал. А Джордж на тротуаре стоял.
— Так ложиться надо было!
— Да он обдолбанный был. Ничего не соображал.
Ладно, думаю, хрен с ним. Джордж всегда психом был.
Вижу, я вдове надоел. Она еще так дым от меня рукой отмахивает к себе, чтобы я им не дышал. Дыма ей жалко. Я за дверь заглянул, не слушает ли кто. Потом спрашиваю:
— Ладно, вдова. А за три юаня сколько дашь?
Она на меня так посмотрела, чуть не сплюнула.
— Будет тебе врать! Где ты их взял?
— В лотерею выиграл, — говорю. — Так что? Сколько?
— Ну, если за три… Получается, двести семьдесят.
— И твою пачку, — говорю. И слежу за ее реакцией.
Она отвернулась от меня, словно размышляет, а пальчиками-то еще одну сигаретку из пачки — раз! — и спрятала. Ладно, черт с ней.
— Согласна, — говорит. — Только чтобы я тебя здесь больше не видела. Во всяком случае, неделю. Нет.
Две недели. Понял? Если раньше придешь, то мы тебя как Стива…Я не хотел слушать про Стива. Но выслушал. Стиву не повезло. Его связали и положили поперек дороги. А по дороге — то канадцы, то полицейские…
Я как представил… Ладно, думаю, Стив тоже был психом.
— О'кей, вдова, — говорю. — Гони деньги и «Бонд», а юани я на стол положу. Да не дергайся, не фальшивые.
— Сама знаю, — говорит, и даже голос у нее дрогнул. — Я их, родимых, на расстоянии по запаху различаю, какие фальшивые, а какие нет.
Совершили мы обмен. Я уже совсем уходить собрался, да она меня остановила. И как-то вбок смотрит.
— Слушай, — говорит, — а чего это ты в свою Россию не едешь?
Я рукой махнул. Только и слышу от всех…
Вдова говорит:
— Ты, вроде, женат был?
— Жена, — говорю, — давно отдельно живет. Где-то в Бронксе…
Она так помахала пальцами возле головы, вроде как я с ума сошел.
— Ну ты вообще… В Бронксе! Так ее уже пришили, наверное… Плюнь. Все русские уезжают. Давай и ты вали.
И вдруг:
— Потом вызов мне пришлешь.
Не понять, всерьез она или со злости. И снова — голые ноги на полку. Я пошел прочь. Все равно ее даже с моим вызовом не пустят.
Никто меня не задержал…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Литературные елки проходили в Музее молодежи.
Собственно, музей был только в одной комнате. Вдоль стены стояли стеклянные шкафы, в которых лежали книги молодых авторов. Во всех остальных комнатах мебели не было, а только висели разноцветные листы ватмана в рамках. Сенечка прошелся вдоль этих листов.
— Картины молодых художников, — пояснили ему.
Сенечка улыбнулся:
— Я видел похожие на выставке в Нью-Йорке…
Кто-то обиделся:
— Не нравится — не смотрите.
По коридорам бродил бородатый юноша в ярко-желтом пиджаке. Он пытался раздавать книжицы, на которых было написано:
«Начни новую жизнь».
«Избавься от страха».
«Найди себя».
«Научись себя любить».
«Научись приносить пользу Родине».
«Жизнь как форма существования. Счастье как форма жизни».
Юноша не переставал улыбаться с задумчивым видом, хотя книги у него вежливо не брали.
— Я все это уже читала, — сказала одна девушка.
Всех пригласили в зал, похожий на зал маленького кинотеатра. Молодежи было много. Сенечка еще не вполне разбирался в погонах, но сейчас он видел, что на большинстве гостей были погоны начинающих писателей. Попались на глаза два маститых писателя, а впереди мелькнул и тут же пропал низенький человек. Погоны его блестели золотом и серебром.
— Признанный классик, — прошептал кто-то и назвал фамилию.
Прежде Сенечка слышал разговоры, что на елках воспитывается новое поколение свободомыслящих литераторов, будущих продолжателей идеи полной и окончательной демократизации общества. Старших писателей смущало только одно: в произведениях молодежи тут и там проскакивали слова вроде «кайф» и «секс» и появлялись даже совсем грубые.