Указка
Шрифт:
— Эй! — кричу. — Ты, наверно, за гаремом приглядываешь? И давно тебе все твои прибамбасы отрезали? Как оно тебе, с автоматом заместо этого дела? Часто вставляешь его себе?.
У него, у «пламени» этого, всю рожу-то перекосило. Автомат поднял, меня глазками сверлит. Стрелять-то он не может, потому как еще сказать чего-то должен, гадость какую-нибудь. Иначе получится, что он языком тоже работать не умеет, а тут Паулина смотрит.
— Ну, — «пламя» говорит, — ты медленно умирать будешь…
А я примерно представил уже, как у него автомат отобрать. Только бы он поближе подошел…
Тут как взвоет что-то! А это Генка к мотоциклу подполз, завел
Тип этот, «пламя», без движения лежал. Я автомат схватил, глянул вдоль улицы. Там, далеко, кто-то уже факелы зажигает. Вроде как тревога.
Генка ко мне подъехал.
— Сейчас вовсю удирать придется! — кричит. — Садись!
— А жена? — спрашиваю.
— Ладно, — говорит, — я тут останусь. Потом выберусь как-нибудь. А ты ее увози. И сразу в консульство за визой…
Тут у меня челюсть-то как отвиснет, это по которой канадец врезал. Ну и заболела сразу, словно ее на две части раскололи. Я Генке говорю:
— Козел ты! Зачем ты меня сюда привез? Чтобы я брата своего канадцам на съедение оставил? Поехали без нее!
Он ухмыльнулся, словно я глупость какую сказал.
— Тебе визу не дадут.
Ну, я как скажу ему:
— Плевать на визу. На кой хрен мне эта долбаная Россия нужна, если я подлецом окажусь? И что я тете Кате скажу, когда за ней в тюрьму приеду?
А Паулина, которая до сих пор якобы без сознания валялась, как вскочит и как завизжит:
— Сюда! Сюда! Меня русские изнасиловать хотят!
И побежала к факелам. Генка так побледнел, что я даже в темноте это увидел (фару он не включал). Ну, тут мы действовать начали. Вернее, я как столб с автоматом стоял, а Генка мотором взревел, догнал Паулину, выхватил пистолет и выстрелил. Она захрипела сразу, на бок шмякнулась и кататься давай по асфальту. Генка ко мне подъехал.
— Ну что, — говорит, — садись. Хватит раздумывать. Если что заметишь — пали из автомата.
И тут как начнется! Как мы по этому Бронксу петляли! Казалось, везде канадцы были. Правда, сознание у меня вроде как выключилось, я и не запомнил ничего. Помню только, что на каждом повороте я оглядывался и из автомата палил, как Генка и советовал.
Потом вроде оторвались. Мы как раз через пустошь ехали, где раньше Гарлем был. Канадцы еще постреляли нам вслед, да только мы в какие-то заросли нырнули, вроде чертополоха в человеческий рост. Генка прямо через колючки гнал. Автомат у меня из рук вырвало, я едва успевал лицо закрывать, а Генка все едет. Мне это надоело. Я как раз в эту минуту злиться начал, что с Паулиной у нас не вышло. Стал орать ему, чтобы он на ровную дорогу выезжал. Да куда там! Опять мотор все заглушает.
Тогда я Генку как пихну в бок. Ну, он сразу головой завертел. Спрашивает меня:
— Куда это мы едем?
— Я-то откуда знаю?..
Генка говорит:
— Погоди. Я тут, кажется, отрубаюсь потихоньку. Этот придурок-хоккеист в меня из автомата попал.
Он сбросил скорость, мотоцикл к куче какого-то хлама подвел. Свалились мы на эту кучу. Генка говорит:
— Сейчас, отдышусь — дальше поедем.
Я ощупал его — он мокрый весь. Вот ведь, думаю!
— Что же это, — говорю, — ты так с дыркой и ехал? Почему сразу не сказал?
А он отвечает:
— Я тебя расстраивать
не хотел…ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Андрей Иванович плакал.
Антоша сидел в уголке и глядел в стену.
Кабинетов заперся и не отвечал на стук.
Тоня Алексеевна пила лекарство от головной боли.
В редакции был поздний вечер. Евгений Викторович написал статью:
«Сегодня в редакции газеты „Наше слово“ произошло печальное и ужасающее событие. Как, разумеется, помнят наши читатели, газета проводила сбор средств на покупку лыжного набора для президента. Поздно вечером, уходя с работы, главный редактор Петр Кабинетов решил проверить, на месте ли деньги, которые в течение всего месяца приходили в редакцию со всей страны. Деньги исчезли! Следственные органы, прибывшие на место происшествия, располагают доказательствами, что кража — дело рук известного рецидивиста Старобабина.
Вся страна пребывает в шоке. Старобабин, и так всегда демонстрировавший пренебрежение к законам Обновленной России, на этот раз превзошел сам себя в цинизме и безнравственности. Судя по всему, он, надев погоны журналиста, проник в здание Дома печати и открыл ящик стола обыкновенной заколкой для волос. После чего следы его потерялись.
Наш народ вправе задать вопрос — неужели мы так привыкли к отсутствию в стране преступности? Неужели россияне потеряли бдительность? И где была в это время наша хваленая милиция, до сих пор не способная поймать наконец этого Старобабина?
Но не надо быть слишком строгими. Действительно, россияне настолько уверены в своем благополучии, что никому и в голову не приходит прятать деньги подальше. К сожалению, Старобабин уже не первый раз пользуется беспечностью законопослушных граждан. Значит ли это, что в России снова назревает взрыв преступности? Значит ли это, что россиянам снова придется сидеть за железными дверьми, опасаясь за свою жизнь и имущество? Значит ли это, что у Старобабина найдутся ученики и последователи?
Мы верим — НЕТ! Обновленная Россия сильна своими традициями цивилизованного общества. Это в какой-нибудь Америке преступников уважают и завидуют им. А в России преступники подвергаются позору и забвению.
Старобабин будет пойман. Деньги будут найдены. Правосудие Обновленной России будет торжествовать!»
Телевидение весь вечер показывало экстренный выпуск новостей. Взволнованные голоса дикторов перебивали один другой. Все телевизоры в стране работали, а вокруг них толпились телезрители. И только один вопрос звучал сегодня в Обновленной России:
— Будет ли, наконец, пойман Старобабин?
Между тем никто пока не знал, что этим вечером, после первого же выпуска новостей, известного жулика Старобабина поймал сержант Шнурко.
Старобабин был в нетрезвом состоянии и без ватника. Он не заметил, как сержант Шнурко подкрался к нему сзади и пристегнул к себе наручниками. Тут только он очнулся и попробовал было убежать. Но наручники держали крепко.
— Ну что, Старобабин, — сказал сержант Шнурко. — Пойдем в участок.
— Отпустите, гражданин начальник! — заныл Старобабин. — Нельзя мне в тюрьму садиться…
— Почему? — удивился сержант Шнурко.
Старобабин ударил себя кулаком в грудь:
— Я ведь последний вор! Если я сяду, больше никого не останется. Смотрите, гражданин начальник: какая Россия без вора? Пусть хоть она самая что ни на есть обновленная… Рухнет все, понимаете? Хоть один вор, но должен быть в России, для противовесу!