Чтение онлайн

В дискуссию вступил председатель литературного кафе:

— Вы полагаете, это не бред? В чем отличие Ваших стихов, язык не поворачивается назвать их стихами, от бреда? Какая разница?

— Какая разница? Один совокупляется, другой утрированно имитирует мимику оппонента. Если Вам не нравится то, что я делаю, по какой причине, скажите, пожалуйста, вы меня тут держите?! — буйствовал Готов.

— Вас никто не держит, можете одеваться и идти домой.

— А вы тут водку жрать будете? Да? Когда закончите хренатенью заниматься?

Собрание возмущалось и негодовало, а Готов, красный от злости, вопил вовсю:

— Я заслуженный учитель России! Мне Боря Ельцин руку жал! Вы можете понять? Мою руку жал пре-зи-дент! Кому, как не мне, знать, что

плохо, а что хорошо?! Да если я уйду, вся ваша тусовка накроется женским половым органом! Да-да, пенсия, ты все правильно поняла!

Готов, надевая пальто, кричал все громче и громче. Литобъединение испуганно глядело на него.

— Я знаю, почему никто из вас прозу не пишет. Это понятно. Прозу писать надо, а стихи что…тяп-ляп, четыре строчки и страница заполнена. Ой, как хорошо, месяц словоблудием позанимались: глянь, а книжка-то готова; обосраться аж… ту-по-ры-лы-е! Всё, аля-улю! Пока!

Готов вышел, громко хлопнув дверью, но через секунду опять открыл её, чтобы хлопнуть сильнее.

На пороге класса появились две ученицы: Жданова и Питиримова.

— Здравствуйте, — сказали они.

— До свидания, — холодно ответил Готов.

Девушки замялись.

Трудно передать словами макияж юных особ. Только полотна художников-абстракционистов могут послужить сравнением.

— Нам можно пройти? — спросила Питиримова и надула большой пузырь из жвачки. Пузырь лопнул, ошметки жевательной резинки повисли на носу.

— Я же сказал — до свидания, — тяжело вздохнул Готов.

Жданова повиляла бедрами, построила Готову глазки и нежно, с придыханием сказала:

— Рудольф Вениаминович, что здесь такого, мы всего на пять минут опоздали.

Готов улыбнулся девушкам и подмигнул:

— Я вас знаю: ты Роза Люксембург, а ты Клара Цеткин. Несомненно, девочкам можно опоздать даже на десять минут. А ну, убирайтесь отсюда!!!

Жданова медленно закрыла глаза, так же медленно открыла и тихо проговорила:

Мы больше так не будем, простите нас, Рудольф Вениаминович… можете нас наказать.

В классе послышались редкие смешки. Жданова с Питиримовой нахально переминались с ноги на ногу.

Готов сел на стул и взглянул на ноги опоздавших.

— Когда я жил в Москве, — сказал он, — мы с друзьями частенько посещали ВДНХ, пиво там пили. И вот однажды совершенно случайно забрели на сельскохозяйственную выставку, где деревенские жители коров демонстрировали. Подошли к одному стенду и увидели: две девчонки корову пеструю представляют. Девки эти вылитые вы: на губах по килограмму помады, тени черные, как будто на глазах фингалы, щеки румяные-румяные. Про одежду вообще молчу. Не красота спасет мир, а барахолка мир погубит… И смотрим мы с друзьями, понять не можем: что за животные такие. Корова вот она стоит — черно-белая, а эти две кто? Не человек точно, определенно какая-то скотина… Сошлись с друзьями во мнении — чернобыльские мутанты.

— Че к чему? — поняла намек Питиримова.

— К тому, девочки, к тому. Будете в большом городе проездом: осторожно. Поймают, в зоопарк к обезьянам в клетку посадят. А то и в кунсткамеру отдадут.

Класс смеялся. Мужская часть выкрикивала:

— Обезьяны!

— Коросты!

— Капусты!

— Шлюхи!

Готов вскочил со стула и запротестовал:

— Ребята, это вы зря. Они не шлюхи. Они хуже! Пошли вон отсюда!!! Лохудры!

Выдворив девушек, Готов начал урок:

— Я один из немногих оставшихся. Пилигрим судьбы, шутка провидения. Кто, если не я, способен оставить потомкам память о моих странствиях и страданиях?

Учитель медленно провел ладонью по лицу.

— Когда-то нас было много — умерших, но воскресших. Бессмертных. Правило гласило: «Остаться должен только один». Я родился в 1564 году, в шотландской деревушке. Рос в семье кузнеца. Когда мне исполнилось 23 года, женился на прекрасной односельчанке, и прожили мы с ней счастливых 5 лет. Но однажды ночью эта дрянь пырнула

меня, спящего, ножом в живот. Пописала, сучка. Позже я очнулся: рана затянулась на глазах, жены след простыл, настроение препаршивейшее. Лежу, лежу… е-мое! Я ж бессмертный, оказывается. Прошел год. Работаю в поле, и вдруг сильнейшее чувство беспокойства обуяло меня. Гляжу, в мареве появляется фигура мужика, с мечом в руке. Подходит он ко мне и говорит: «В живых останется только один». Я ему: «Тебе чё надо? Курить? Извини, не курю, спичками не балуюсь, денег мало, только на хлеб». Продолжаю картошку копать, а этот мудак как давай шашкой махать и, главное, все в голову норовит. Шибанул я ему пару раз лопатой по шеям, башка-то и отвалилась. Невесть откуда молнии появились. Током меня шваркнуло, 380, не меньше. Потом-то мне объяснили, что миссия моя идти через века и рубить головы всем бессмертным, а силу их себе забирать. Как только всех порублю, стану самым сильным на земле человеком и смогу принять руководство планетой. Вот такие пироги… а до сих пор где я только ни был, что только ни делал… Принимал участие во французской буржуазной революции; служил солдатом в наполеоновской армии; был лакеем у Александра Сергеевича Пушкина и секундантом у Лермонтова; нянчил Льва Толстого и, будучи на каторге, валил в Сибири лес. Анка чапаевская от меня без ума была. За это по фурмановскому доносу работал землекопом на строительстве Беломорканала. Да… вот, забыл, у Ленина в должности печника числился. Со стройки века сбежал в Европу (назад в Шотландию тянуло), а попал, будь оно неладно, в фашистскую Германию. В сорок первом солдатом Вермахта на Матушку Русь обратно пошел. Взяли в плен. Что не верблюд, доказать не получилось, и до осени 1953 года в Магадане… ой, мама не горюй. В застойные времена на родину в Шотландию меня никто не пускал, а с перестройки и до сих пор денег нет. Одно удивляет меня: за все эти годы я не встретил ни одного бессмертного. Тешу себя надеждой, вдруг поубивали они друг дружку… Не пора ли провозглашать себя императором всея Земли?

— Это Вы фильм «Горец» посмотрели? — спросил Вася Кошкин.

— Это я тебя только что из школы отчислил, — ответил Готов.

Семиклассники с ржанием и гиканьем завалились в кабинет истории и замерли. Учитель сидел на рабочем месте, казалось бы, все как обычно, кроме того обстоятельства, что сидел он в валенках, пальто и меховой шапке. Да, на улице минус, но ведь в классе тепло. Странно, зима, мороз –35.

Школьники поздоровались с преподавателем и неспешно расселись по местам. Готов, не снимая варежек, тер очки и, с нейтральным настроением, говорил стандартные фразы:

— Здравствуйте, здравствуйте, садитесь быстрей. Ну, что там, на Камчатке, понимаешь, урок начался или что? Третий ряд, вам особое надо?

Ученики меж собой шушукались:

— Че этот вальтанутый пальто нацепил, тепло же в классе?..

— Уж и не знает как бы еще…

— Он, наверно, под Деда Мороза косит.

— Идиот, что еще сказать…

Готов запел, исказив голос на манер оперного:

— Выучили ли детишки даты? Кто не выучил — руку подними-и-и-и.

Готов встал, прошел к задним партам, зажал нос и произвел имитацию дублирующего голоса на старых контрабандных видеофильмах:

— Кто не выучил урок, я тому по морде щелк.

7 «А» рассмеялся. Самый словоохотливый мальчуган так же зажал нос и спросил, но немного не рассчитал момент:

— А если я не выучил, что тогда?

— Осел ты тогда, — рявкнул Готов, — разговаривать, Кудымов, смотрю много стал. Не пора ли тебе язычок укоротить?

Парнишка притих, а Готов неожиданно сменил гнев на милость:

— Не боись, Кудымов, не трону. Сейчас к доске пойдешь, готовься. Что-то жарковато стало. А, дети?

Ученики поддержали, намекая учителю, что пальтишко пора снять:

— Конечно, тепло.

— Жарища.

Готов встал у окна и издевательски предложил:

— Я тогда, пожалуй, проветрю. Не возражаете?