Чтение онлайн

Он посмотрел на Артема и увидел, что глаза мальчика наполнились слезами. Артем всхлипнул. Он приобнял его за плечи и утешительно сказал: — Все, все, успокойся. Главное, это не думать о том, откуда берутся злые и плохие. Какая разница? Самое главное самому оставаться добрым. А почему ты добрый, это тоже неважно. Главное суметь таким остаться.

— Но ведь ты сказал, — всхлипнул Артем, — что их много? Что их всегда много? У нас в классе тоже есть. И они обижают моего друга, мы за одной партой сидим. Постоянно обижают. И меня тоже, иногда, — дополнил он упавшим еле слышным голосом.

— Мда. История, — пробормотал он почти про себя. — Ничего не

меняется в этом мире.

Он подумал о себе. О том, что никто никогда не стоял с ним плечом к плечу. Подумал о том, почему хорошие и добрые тоже не могут быть вместе, почему их не может быть много. Почему, если их больше, а ведь об этом всегда говорят, почему они всегда поодиночке. Почему?

И поймал себя на том, что это не так, он не всегда был один. Тогда, в интернате, с раздавленным батоном хлеба и зажатым в ладошке испачканным в земле олимпийским рублем — разве никого не было рядом? И в памяти вдруг всплыла прочитанная в книге фраза какого-то философа: «Все, что нужно для торжества зла — это что бы хорошие люди просто ничего не делали».

— Значит так, Артем, — голос его стал деловитым и решительным. — Тебе, наверное, пора. Мы тут с тобой заболтались, любые комитеты комсомолов должны уж закончиться. Не нужно, чтобы сестра тебя со мной видела. Плюс ко всему я сам видишь, сегодня выгляжу не лучшим образом.

— Я заметил, — пробормотал Артем. — А что случилось?

— У нас тоже хватает нехороших и недобрых. Не сошелся я с ними во взглядах.

— У кого это «у вас»? — переспросил Артем?

— В старших классах, — ответил он и улыбнулся. — Тебе пора. Да, и напоследок. Когда в следующий раз тебя или друга твоего одноклассника кто-нибудь обидит, или соберется обидеть, или тебе покажется, что это возможно, даже если померещится, ты сразу беги к моему классу и загляни в дверь. Я на первой парте сижу, у окна. Я помогу.

Артем встал, поднял портфель и поправил форму.

— Спасибо, — неожиданно сказал мальчик и серьезно протянул свою руку. На его щеке была заметна еле видимая полоска от слезинки, прочертившая дорожку в пыли.

Он тоже встал и, улыбнувшись, бережно пожал руку мальчика. От улыбки подбитая корочка на губе треснула, и рот наполнился солоноватым привкусом, но он не обратил на это внимания.

Уже уходя, Артем, обернувшись, спросил:

— А ты добрый? — и неожиданно для него назвал его по имени.

«Красивое имя», — вспомнилось ему. Произнесенное почти таким же голосом.

— Да. Я добрый, Артем. — И подумал про себя, — «а еще умный и интересный». Комок в горле никак не хотел проглатываться, но он стоял и смотрел, как Артем идет, поворачивает за угол и исчезает.

Скорее всего, это был последний запоздалый летний день. Уже к вечеру небо затянулось тучами и даже мелкий дождик заморосил, оставляя тонкие росчерки полосок по оконному стеклу.

Дома он придирчиво изучил причиненный ему и одежде урон. Левый глаз немного заплыл и под ним набух кровоподтек, налившийся к этому моменту черновато-бурым цветом. Еще один кровоподтек обнаружился на скуле. Разбитая губа не бросалась в глаза, наибольшие повреждения были внутри, во рту, но если заставить себя не трогать губу постоянно языком, она практически не причиняла неудобств.

Левый бок ныл, покрытый ссадинами, и периодически при резких движениях что-то отзывалось внутри. Сочтя, что ребра все-таки должны быть целы, он изучил одежду. Все было совсем не так плохо,

как могло показаться на первый взгляд. Он заштопал две дырки, причем получилось почти незаметно, и почистил одежду щеткой.

Подойдя к остатку подшивки, он приступил к занятиям. Сосредоточиться получалось плохо. Перед глазами калейдоскопически мелькали картинки. Презрительный взгляд Тани, слеза на щеке Артема, лучи солнца, бьющие в спортивный зал, отблески на холодном металле турника, злобный шепот в спину на контрольной, и, наконец, сиреневый свет, холодный и прекрасный, наполнивший все вокруг.

Он вбивал эмоции и впечатления сегодняшнего дня в газеты и не обращал внимания на то, как обрывки страниц взлетают вверх и бессильно падают на пол около его ног. Когда он остановился, он не мог сказать, сколько времени прошло. Взгляд по-прежнему был сфокусирован на прошлом, окружающее казалось чужеродным и плоским, каким-то невыразительным и неярким.

Сорвав страницу с подшивки и подобрав с пола обрывки, он вдруг подумал о том, что не знает, сколько страниц осталось. И о том, что он не знает, что делать потом, потом, когда подшивка закончится и последняя газета упадет как опавший лист с дерева под его окном. Ему неожиданно вспомнился рассказ О’Генри про больного, который не умирал только потому, что ждал, пока на дереве за окном упадет последний лист, и о талантливом художнике, нарисовавшем это окно-картину, на которой этот последний лист трепеща, пытался упасть, но не падал.

«В чем же надежда?» — подумал он. В том, чтобы нарисовать последний лист и тем самым не дать ему упасть никогда, когда все остальные листья бессильно упадут, не в силах сопротивляться неизбежному?

А мне? Мне нужно приклеить к обоям последний лист?

«Что за чушь лезет в голову», — сказал он сам себе. — «Дозанимался».

Подойдя к турнику, он поднял голову и с недоверием посмотрел на клюшку. Может быть, ему все это померещилось и показалось?

Нет, он провел языком по губе изнутри и ощутил мгновенно отозвавшуюся боль. Она была на месте, где и должна была быть, а значит и все остальное произошло, а не померещилось.

Легко подпрыгнув, он подтянулся. Один раз и еще. Без видимого напряжения в мыщцах он подтянулся пятнадцать раз и удовлетворенно улыбнулся. «Рекорды будем ставить в другой день», — сказал он сам себе и сел делать уроки.

В школу идти не хотелось. В какой-то момент возникло ощущение, что осталась в этом дне какая-то незавершенность, невыясненность. Что-то недосказанное и нерешенное. Нечто, что требовало окончательного разрешения прямо там, на выходе из раздевалки спортзала. Что-то, что он должен был все-таки сказать или сделать. То, что он молча, ни говоря ни слова, развернулся и вышел, стало казаться ему чуть ли не трусостью, уходом от какого-то важного ответа. Он не мог сформулировать это четко и ясно, но мысль об этом беспокоила его и, как следствие, предстоящий поход в школу становился мучительным.

В голове стали крутиться заманчивые идеи и том, что нужно сказаться больным и остаться дома, ведь родители не могли не заметить его синяков. К вечеру оба кровоподтека почернели и по опыту он знал, что исчезать они будут долго, не меньше недели. Ему хотелось остаться дома, в конце концов набить температуру на градуснике и просто побыть в одиночестве.

Утром он проснулся за пять минут до звонка будильника. Небо было хмурым и серым и это почему-то подбодрило его. Погода изменилась резко и тем самым воспоминания вчерашнего дня казались почти невероятными.