Ты победил
Шрифт:
Как и предсказывал Кух, еще до захода солнца они были на окраине живописной и величественной кедровой рощи.
– Здесь стоять, меня ждать! – Кух вошел во вкус предводительства отрядом и, сделав знак кому-то, кого Эгин не видел, отправился пожинать плоды собственной значительности.
Эгин помог Хене спешиться и они устроились на траве, ожидая известий. Эгин размышлял над тем, каким образом можно будет склонить горцев к тому, чтобы сделать что-нибудь для себя и Медового Берега, отданного во власть чудовищ Хуммера. Рукотворных и нерукотворных. И пришел к выводу, что только его сила и какая-нибудь вполне осязаемая выгода сможет заставить столь странный
Что же он, Эгин, хотел от горцев?
Во-первых, крова и пищи. За прошедшую неделю он сильно исхудал, осунулся и кожа его приобрела не самый привлекательный землистый оттенок. Незалеченные раны, Зрение Аррума – все это сожрало слишком много сил, которых сейчас сильно не хватало.
Во-вторых, надежного гонца или на худой конец – проводника. Письмо гнорру нужно отправить во что бы то ни стало. А надеяться на собственные способности ориентироваться в горах по звездам Эгину не хватало дерзости.
В-третьих, тайна меда, о которой Кух обещал рассказать, но так и не рассказал, все-таки мучила его. Было бы в высшей степени странным побывать у горцев и не узнать, отчего столь много непонятного связано с таким обычным продуктом, как несъедобный мед горных пчел. Да и отчего сам берег называется Медовым?
А, в-четвертых, и это, пожалуй, было самым важным и самым безотлагательным делом, Эгин хотел узнать, как найти Прокаженного. И наконец разыскать его. Кух клялся, что старейшины племени и Сестра Большой Пчелы время от времени посылают Прокаженному дары – мед, дичину, веревки и плетеные корзины, обменивая свои богатства на добрые (или недобрые?) советы. Стало быть, прояви Эгин должное тщание, он тоже сможет сходить к Прокаженному за советом, положив руку на рукоять меча. А там будет видно.
Довольно скоро на окраине рощи показалась тщедушная фигура Куха, ожесточенно спорившего о чем-то с двумя женщинами в высоких головных уборах.
– А точно вылитые пчелы, во дурные! – потешно всплеснув руками, хохотнула Хена и расплылась в довольной улыбке.
На шее у обеих женщин висели многорядные ожерелья из нанизанных в определенном порядке черных и желтых камней, а фигуры их, несколько непропорциональные и довольно упитанные, действительно несли в себе нечто пчелиное, тем более, что одежды на горянках было крайне мало.
«Если они пчелы, так ты – шмелиха», – мысленно отметил Эгин, оглядывая мамашу Лормы, еще более далекую от женских идеалов, преподанных столичными пиитами.
Спорили, а точнее, ожесточенно ругались женщины на языке горцев. И поэтому Эгин не понял ровным счетом ничего. Даже когда они и Кух приблизились настолько, чтобы слышать совершенно все. Хотя общий строй мыслей говоривших, отражавшийся в их мимике и жестикуляции, был довольно прозрачен.
Очевидно, племя было недовольно тем, что Кух привел посторонних, которые не принесли с собой ничего, что можно было бы безвозмездно подарить или обменять на мед. Еще, как догадывался Эгин, совсем недавно в племени произошло что-то неприятное. Обе женщины казались заплаканными и обескураженными и даже Кух, отошедший за время жизни в Кедровой Усадьбе от нравов и традиций своего племени, выглядел несколько опечаленным. Но, как догадался Эгин, вопрос принимать их или не принимать, все еще оставался открытым.
Они подошли совсем близко. Эгин, не зная, как принято выражать здесь свое почтение, сделал первое, что взбрело в голову. Он протянул вперед пустые ладони. Еще в Четвертом Поместье его учили, что этот знак доброй воли понимают – или в теории должны бы понимать – даже
самые непросвещенные народы. Судя по всему, горцы были как раз из категории самых непросвещенных, но приветствие было принято.По хитроватым искоркам, плясавшим в глубине черных глаз Куха, Эгин догадался, что тот вот-вот пустит в дело загодя заготовленный козырь. И он не ошибся.
– Гиазира, покажи свой меч, – попросил он Эгина.
В иное время и в ином месте Эгин легко поставил бы зарвавшегося Куха на место. Рявкнул бы какую-нибудь глупость вроде «я не балаганная девка, чтобы показывать, когда просят». Но последние дни порядком сбили спесь с молодого аррума. Поэтому Эгин молча извлек клинок из ножен на половину длины.
Меч был безмятежно спокоен. Сталь не изменяла своего цвета, вдоль лезвия лениво ползла очень бледная рябь. Но и этого было, видимо, достаточно. Обе горянки издали возглас восхищения. Кух бросился под ноги Эгину и поцеловал носок его пыльного и рваного сапога. А затем, указывая то на Эгина, то на себя, стал втолковывать бывшим соплеменницами что-то, от чего их уважение к гостям возрастало прямо-таки с каждой минутой.
Через некоторое время Куху удалось втолковать женщинам, что для племени большая честь принять мужчину, который повелевает столь необычным клинком.
– Что ты им сказал? – спросил шепотом Эгин.
– Правда сказал, господина. Что я твой раб и ученик.
– Ученик?
– Э… ты обещала, господина, научить меня, как делать мечом резать-убивать? – Кух покраснел до корней волос.
– Ну обещал, – согласился Эгин, покровительственно обнимая Куха за плечо.
Ради сытного теплого ужина, ночлега и крова над головой Эгин был готов сейчас научить Куха не только «резать-убивать» «облачным» клинком, но также свежевать им кроликов, чистить брюкву и разгонять комаров.
– Наша народа плакать! – объяснил Кух, когда, привлеченные криками своих водительниц, из кедровой рощи навстречу чужеземным гостям стали выходить прочие обитатели деревни.
Многие из низ были наги, причем тела их были грязны и расцарапаны. Большинство встречающих были женщинами. Впрочем, Эгин смог разглядеть и стариков, и подростков, которые имели такой же смурной и печальный вид. Траур?
– Кто-то умер?
– Сестра Большой Пчелы умер, – сокрушенно отвечал Кух.
– Давно? – Лорма, упорно безмолвствовавшая, наконец-то подала голос.
– Луну назад.
«Хорошая память у этих Детей Пчелы», – отметил про себя Эгин, не ожидавший от горцев такого постоянства в скорби. В Пиннарине официальный траур по Сиятельным Князьям очень редко длился более, чем две недели. А уж о скорби и говорить нечего.
Но самое необычное началось, когда процессия встречающих подошла к Эгину, Куху и Хене совсем близко. Проигнорировав Эгина с его мечом и Куха с его трусливой «трубкой для стреляния», горянки обступили барыню Хену почтительным, но плотным кольцом, не стесняясь в выражении восхищения ее персоной.
Эгин не мог сказать однозначно, что же в фигуре Хены, добродушно скалящейся и машинально поглаживающей коня по умной морде, так расположило горцев. Наверное, ее костюм – попав в приличное общество, барыне пришлось волей-неволей привести себя в порядок и отмыться в ближайшем горном ручье. Но после того как грязь была соскоблена и отмыта, волосы более или менее вычесаны, а колтуны срезаны кинжалом Эгина прочь, выяснилось, что одежды на Хене осталось совсем немного. Из того, что служило ей раньше платьем, удалось смастерить лишь некое подобие короткой юбочки и фартуха, немного прикрывающих пышную грудь матери четырех детей. А того, что раньше служило материалом для цирульных изысков, теперь хватало лишь для короткого мужского пучка.