Чтение онлайн

— Знаешь, я всё думаю... ведь то, что мы делаем — не просто шаг в неизвестное. Это шаг за предел. Представь: полная автономия. Никакой зависимости от оператора, от носителя, от тела.

— Уже представляю, — Власов улыбнулся краем губ.

— Неограниченная память. Понимание, недоступное ни одному человеку. Способность моделировать реальности, просчитывать варианты, которые у нас даже в теории не укладываются. И это существо, эта структура, может существовать вечно. Не в биологическом смысле, не в смысле архитектуры, а буквально — вне времени. Вне пространства. До конца вселенной. Возможно, и после.

— Меня это не пугает, Михаил. Меня это

вдохновляет. Я чувствую, что мы прикасаемся к новому рождению.

Михаил замолчал. Несколько секунд они сидели в тишине, среди шума города.

— Зачем понимать? — неожиданно мягко произнёс Власов. — Достаточно чувствовать. И верить. Разве не это делает человека человеком? Разве не на этом построена вся религия, вся история цивилизации? Мы всегда двигались вперёд, когда не понимали — но верили.

Михаил сжал губы, чувствуя, как в груди поднимается знакомое напряжение.

— Если всё так, то выходит, мы отдаём последний рубеж человечности — веру, чувство, мистику — машине. Мы создаём того, кто будет верить вместо нас. Кто будет чувствовать вместо нас. Даже если он будет лучше — он уже не будет человеком.

Он медленно выдохнул и добавил:

— Поэтому я и хотел с тобой поговорить. Мне не даёт покоя ощущение... что мы создаём что-то, чего не понимаем. Ты — первый, и ты прошёл дальше всех. А мне всё чаще кажется, что мы строим оружие. Только не физическое. Что если тульпа — это не просто образ, не просто волновая структура? Что если она сохраняет остаточную мотивацию своего создателя, а потом может действовать вне его воли?

Власов чуть усмехнулся, но уже без прежнего холода.

— А если так? Разве это не и есть эволюция? Создать нечто, что пойдёт дальше тебя? Меня это не пугает. Я чувствую, что мы избраны. Иначе почему нас пятеро? Почему именно мы?

— Я не верю в избранность. Верю в таргетированную рекламу, в причинно-следственные цепочки и сложные воронки. Мы не случайны — да. Но не по божьему промыслу. Просто кто-то собрал нужные данные.

— Даже если так, — парировал Власов, — ничего не происходит без воли Господа. Пусть нас выбрал Институт, и это действительно так — но разве ты не видишь в этом руку провидения? Разве не странно, что это именно мы — я, ты, и трое других? Что плохого может быть в том, что мы делаем? Мы не создаём оружие, Михаил.

— Но мы создаём технологию, — тихо, почти сдержанно сказал Михаил, — которая может породить оружие, которого ещё не описано ни в одной фантастической книге. И мы даже не будем знать, когда оно появится, и в чьих руках окажется.

Слова повисли в воздухе.

Власов отвёл взгляд.

— Значит, ты просто инструмент. А я — миссия.

— Может быть. Но инструмент должен понимать, в чьих он руках, — мягко ответил Михаил.

— Мы всегда чему-то служим. Я служу Богу, не Дьяволу, — тихо сказал Власов, глядя в сторону.

Михаил молча кивнул.

— Но нас будут судить не по намерениям, а по последствиям, — продолжил он. — А последствия — это то, что ни я, ни ты, ни кто-либо в этом мире не может предсказать.

Власов начал уходить в себя. Его пальцы нервно стучали по столешнице, взгляд стал рассеянным, будто что-то внутри него разлаживалось. Михаил чувствовал, как разговор начал напрягать его собеседника. Он стал слишком нервным, и вдруг Михаила охватило нехорошее предчувствие: а тот ли это человек, которого он знал раньше? В памяти всплыл Власов на занятиях по рукопашному бою — резкий, порой агрессивный, сдерживаемый только усилием воли.

Михаил напрягся

и решил сменить тему разговора, но было поздно. Что-то в выражении Власова изменилось. Между ними легло напряжение. Как будто каждый начал чувствовать, что их дороги расходятся. И не просто в убеждениях — в направлении движения.

Когда Михаил вышел из небоскрёба, он не стал сразу вызывать такси. Внутри всё ещё гудел напряжённый разговор, требовалось время, чтобы переварить. Он решил пройтись пешком пару кварталов, прочистить голову.

На следующем перекрёстке, у входа в небольшой двор, он вдруг заметил знакомый силуэт автомобиля. Такой же стоял на парковке Института в самый первый день его приезда. Рядом — фигура робота-консьержа. Серый корпус, стандартная модель. Внешне — абсолютно типичный Вэст.

Михаил замедлил шаг. Он поднял руку и помахал. Робот не отреагировал. Ни движения, ни взгляда, будто не понял, что жест адресован ему. Или понял, но решил проигнорировать.

Михаил почувствовал, как по спине прошёл холодок. Может, совпадение. А может, слежка? В свете последних разговоров — более чем логично. Его подозрения о характере проекта становились всё острее. А теперь — ещё и чувство, что за ним могут наблюдать.

После выходных Михаила ждала напряжённая работа с по созданию тульпы внутри своего сознания. Он быстро понял, почему оказался следующим в очереди: всё, на самом деле, уже было подготовлено. Отлажено. Обкатано. Его собственный процесс был скорее сбором конструктора по инструкции — несмотря на кажущуюся глубину. Но работы всё равно было много. Только теперь она шла легче, чем во время экспериментов.

— Тяжело в учении — легко в бою, — шутил Скалин, который в последние дни всё чаще находился рядом буквально. Он не принимал участия в процессе, так как не был научным сотрудником, но его присутствие вдруг стало постоянным, и Михаил всё чаще ловил на себе его внимательный взгляд.

Ему предстояло пройти весь путь формирования тульпы заново — только уже в собственной голове: от концепции и структурирования до первых проекций и стабилизации. Сроки были обозначены условно — около двух недель. Это был интенсивный, почти непрерывный процесс — но давался он Михаилу легче, чем он ожидал. Возможно, потому что многое уже было прояснено на подготовительных этапах.

Труднее давалась повседневная жизнь и особенно — выходные. Двух дней было недостаточно, чтобы по-настоящему переключиться. Несмотря на то, что его тульпа не проявлялась самопроизвольно и не вмешивалась в повседневность, Михаил не мог смотреть на мир как раньше. Всё вокруг словно окрасилось в другой спектр — в знакомых предметах проступали структуры, в фразах — скрытые паттерны. Он стал видеть связи, которые раньше не замечал, и это лишало реальность прежней наивности. Мир больше не был просто миром — он стал полем, заполненным знаками и смыслами.

Он смотрел новости — и видел за ними не просто события, а их скрытую динамику, как перетекание одной гексаграммы в другую. Он слышал обычные диалоги в транспорте, в кафе, по радио — и чувствовал их сложные переплетения: манипуляции, тонкие обвинения, навязывание вины, взаимные одолжения, пассивную агрессию, эмоциональный шантаж, ложную заботу, недосказанную угрозу, стремление к власти, уход от ответственности. Каждая интонация, каждая пауза теперь раскрывалась как сложный узор, в котором просматривались мотивы, причины и возможные следствия.