Тульповод
Шрифт:
— Знаешь, — сказал Мэтью, не отрывая взгляда от воды, — в текстах Бардо говорится, что на третий день появляется фиолетовый свет. Свет мудрости Будды Амитабхи. Говорят, он настолько ярок, что душа не выдерживает и отворачивается — ищет мягкий, серый, привычный свет. Тот, что уводит обратно в круг сансары.
Он повернулся к Михаилу и чуть улыбнулся:
— Я не думаю, что мы просто сидим здесь в проекции твоего сознания. Возможно, ты и есть тот, кто должен встретить этот свет и не отвернуться. И, может быть, этот разговор — тоже часть света. Его форма.
— Я понимаю и готов, — кивнул Михаил.
— С другой стороны, твоё путешествие — это не
— Это не имеет значения по отношению к тому, что ты скажешь и что я пойму.
— Быстро учишься, — усмехнулся Мэтью. — Ты мне всегда нравился.
Мэтью сидел молча, глядя на воду, а Михаил не знал, о чём вести этот странный диалог с самим собой. Он присел и попытался медитировать, как учила Линь, — представить себя наблюдаемым образом, впустить тишину, стать пустотой. Но ничего не приходило. Время шло, но солнце не приближало конца дня. Оно ходило по кругу, как маятник внутри замкнутого мира. Свет оставался прежним: фиолетово-лазурным, почти внутренним, как напоминание о пределе, за который не перейти без выбора.
— Что я должен сделать? — недоумённо спросил Михаил.
— Странный вопрос. А что ты всегда делал?
— Искал ответы.
— Ну вот и ищи.
— Но ничего не происходит.
— А что должно произойти?
Михаил задумался. Если это осознанный сон, значит, он может управлять сюжетом. Он ускорил движение солнца — и солнце подчинилось, начав вращаться быстрее, как карусель. Но как ни пытался Михаил обернуть вращение вспять или поднять солнце в зенит, это ему не удавалось. А склонить солнце к закату он боялся — вдруг это досрочно и буквально окончит его день.
— Людьми движут три гуны: невежество, страсть и благость, — начал Мэтью, наблюдая, как в пруду медленно меняется отражение солнца. — Пропорция проявлений этих трёх гун и есть форма и природа человека в его воплощении. Но эта пропорция не статична — она постоянно в движении. Путь наверх всегда труден и долог, а путь вниз стремителен. Но человек всегда встаёт, потому что между взлётом и падением стоит страсть.
— Меня всегда бесили и пугали невежественные люди и власть толпы. Безумной и бездумной, — пробормотал Михаил. — Если Бог так мудр, зачем существует невежество, уничтожающее в своём отрицании всё прекрасное? Стоит тебе подняться чуть выше — и друзья превращаются во врагов. Начинают тянуть назад, вешают на тебя обязательства, выставляют требования, будто ты стал им должен.
— Невежество — это не просто порок. Это система защиты, — спокойно ответил Мэтью.
— От чего? Что я им делал? За что? Что меня любило меньшинство, а большинство ненавидело в школе и университете? И я предпочёл грех недеяния?
— Ты так откровенен, что я диву даюсь, — усмехнулся Мэтью.
— А что мне врать самому себе?
— И то верно, — кивнул он. — Потому что я — это ты. Но большинство людей постоянно себе врёт. Знаешь почему? Потому что боятся страстей, которые не способны обуздать. Что, если истина пугающая — и пробуждает волю, которой ты не способен управлять? Ты получаешь власть, но не имеешь любви. Люди подвергаются страстям богатства, известности, плотским утехам и гордыни, потому что побежали вперёд раньше времени. И оттого их карма портится. Они предпочитают покой невежества, приобретая опыт размеренно. Стоит ли судить их за это?
— Действительно... Такое осознание успокаивает. То есть, третья гуна — и есть любовь? Почему она не доступна
сразу?— Потому что человеческим страстям противопоставлена стабильность системы, — ответил Мэтью. — Процесс эволюции и природа сознания атомизировали человека, превратив социум в производственную цепочку, где у каждого психотипа, обусловленного генетически, своя роль — от замысла до реализации и постобслуживания. Гармония приходит не сразу, а в результате сложного согласования внутренних и внешних потоков. Любовь — это не награда, а побочный эффект зрелости.
— Вчера мы говорили с Линь о власти. Я запутался и не понимаю, как связаны власть и гуна любви, — сказал Михаил. — Мне кажется, они несовместимы. Ведь власть — это монополия на насилие.
Мэтью посмотрел на него внимательно, но мягко.
— Так кажется, пока ты смотришь на власть только как на инструмент контроля. Но власть — это также способность держать пространство, брать ответственность, защищать. Она неотделима от любви, если любовь зрелая.
— Сколько войн породили благие намерения, — заметил Михаил.
— Войны порождает не злость или доброта отдельных людей, — спокойно ответил Мэтью, — а молчаливое согласие большинства.
— Что мне всё это даёт? — спросил Михаил.
— Ты ведь думаешь о власти как о политике и подчинении материи, — Мэтью посмотрел на него чуть внимательнее. — Но власть проявляется и в отношениях, где партнёры, сливаясь в единое целое ради самопознания друг друга, получают власть друг над другом. Это неизбежно, если они действительно стремятся к целостности.
— Власть в отношениях?
— Да. И если они не возымеют власти над своими собственными страстями — начинают ревновать, завидовать, возвышаться, обвинять, обижаться. Вместо того чтобы творить, осознавая ответственность за свои мысли, чувства и действия. Любовь, не осознающая своего предназначения, превращается в механическое продолжение рода, зависимость, потребительство или тиранию. Нельзя познать то, что ты стремишься подчинить, разрушая своей несдержанностью и перекладыванием вины и ответственности на другого.
— Есть расхожая фраза, виноваты оба.
— И да и нет. Ты пришёл именно сюда, в Институт, — ответил Мэтью. — Потому что ты был так наполнен гордыней, что не мог осознать: вся твоя философия — фикция. Ты шёл, сомневался, боялся, рисковал, отрицал — всё ради одного: подчинить себе реальность. Вот ты управляешь движением солнца, какая разница кто виноват. Главный вопрос зачем, какова конечная цель твоих дейсвтий?
— Просто акт чистой воли.
— Просто — да не просто. Потому что если мерить мир категорией вечности, то вселенная угаснет, солнце потухнет, движение остановится. На что воля в мёртвом мире? — Мэтью усмехнулся. — Просто ты оживил блики на воде, чтобы мне было веселее на неё смотреть.
— Действительно. Иначе просто скучно, — поддержал шутку Михаил.
Мэтью вышел из беседки и направился прямо к пруду. Он шагал неторопливо, и когда ступил на водную гладь, та не поддалась ни на сантиметр — словно была твёрдой, как зеркало. Вода не колебалась. Он пошёл по поверхности, будто по отполированной плите, отражающей небо и солнце.
Остановившись в центре, Мэтью начал вычерчивать ногой на поверхности воды круг, затем стал делить его на сектора. И при каждом движении воды не сходились обратно — линии оставались чёткими, словно он чертил по мокрому песку или по свету. Он делал это медленно, не торопясь, и при этом негромко комментировал свои действия, будто объяснял что-то невидимой аудитории.