Чтение онлайн

«Два компьютера… работают совместно… По отдельности один из них сделал бы работу на 4 часа быстрее другого… А, тут же обычное уравнение! – наконец понял он. – Так, ещё немного. От того, решишь ли ты задачу, зависит мнение Яны о тебе». В словах задачи появилась логика, в цифрах – стройность. Тоха быстро набросал на листе схему задачи, произвёл несколько расчётов.

– Есть! – Он протянул листок Феде.

– Ух ты! – восхитился тот.

Яна посмотрела на Тоху с уважением. Он перехватил этот взгляд, и у него всё заплясало внутри.

– Нам пора, – вздохнул Федя. – Из-за малышки мама не разрешает надолго. Пойдём, Яна, мы тебя проводим, – предложил он.

По дороге до Янкиного дома

Федя с Яной всё болтали, шутили, смеялись. А Тоха шёл чуть позади, смотрел на Янкины ноги и слушал с горечью её заливистый смех. В разговорах и шутках ему было бесполезно соревноваться с Федей. Ладно, он возьмёт другим.

«Пора действовать, – решил Тоха. – Завтра вечером точно пойду к Саввихе. Если она знахарка, наверняка у неё есть средства на все случаи жизни».

Саввиху звали так по имени давно умершего мужа – Саввы, а по документам она была Маргаритой Вилентьевной. Но её экзотическое для села Бурундуки имя в обиходе не прижилось, и все звали её по-простому, по-привычному – Саввиха.

Тоха ещё раньше выспрашивал у матери про их странную соседку. Но и мать много не знала. От кладбища до дома Саввихи было всего метров сто, там росли деревья. Ей предлагали поставить забор повыше – хотя бы с одной стороны, но Саввиха ни за что не соглашалась:

– Что это я, от своих предков высоким забором отгораживаться буду? Али думаете, я их бояться, что ль, должна? – И добавляла: – Разве забор в этом деле хоть как-то поможет?

На последний аргумент ни у кого слов не находилось. Так и жила Саввиха в старой избе у самого кладбища, и небольшой участок её был огорожен лишь некрашеным штакетником. Сарай покосился, но Саввиха скотину не держала, поэтому махнула на него рукой:

– А, на мой век хватит! Больше-то мне и не надо ничего.

Напротив дома Саввихи, через дорогу на небольшом пустыре стоял старый двухэтажный деревянный овин, где раньше сушили лён. Он давно был никому не нужен – лён теперь не выращивали, и овин пустовал. Матери не пускали туда ребятишек, стращая их тем, что овин может в любой момент развалиться, а особенно тем, что там живёт овинник – страшный волосатый дядька с железными кулаками, который мог, говорят, любому бабайке голову оторвать. Никто из деревенских ребятишек лично не видел бабайки, но построенная родителями иерархия по силе и страшности должна была вызывать опасения. Однако из местной детворы всё равно находились охотники лазить на овин, чтобы пощекотать себе нервы.

Дети видели там пучки развешенной на шестах травы – сельчане решили, что это Саввиха сушила заготовки для снадобий.

Через какое-то время на хлипкой двери овина появился маленький замок. Его, конечно, мог сорвать любой, но это был знак. Знак собственности. И овин оставили в покое.

Саввиха жила обособленно от сельчан, но к ней время от времени приезжали чужие, неместные машины, чаще всего иномарки.

«Опять привораживает, – говорили сельчане, – или гадает». Видимо, слухи об умениях Саввихи вышли даже за пределы района. Свои к ней тоже иногда похаживали за чем-нибудь: кому скотину вылечить, кому пропавшую вещь найти или что посерьёзнее сделать, но каждый старался пройти к ней в сумерках, тайком. Никто из местных ни за что бы не признался в обращении к Саввихе за помощью. Тем более отец Николай во время проповеди иногда напоминал сельчанам, что ворожба и приворот – это очень плохо, хотя лечение травами – полезно.

Тоха постучался к Саввихе вечером, ближе к девяти, когда село уже готовилось ко

сну, все сидели по домам, кроме молодёжи.

«Что бы такое придумать? – размышлял Тоха. – Ведь должен быть какой-то повод, не скажешь же Саввихе настоящую причину моего визита и расспросов». Он уже приближался к дому, но в голову ничего подходящего не приходило. «Так, может, живот болит… Глаз дёргается… Пропало что-нибудь ценное… У меня ничего ценного-то нет. Ладно, пусть будет живот».

Свет горел. Тоха отворил калитку, постучался в окно. Шторка отодвинулась, выглянула Саввиха, узнала соседа. Шторка вернулась на место, в доме что-то заскрипело, хлопнуло, у наружной двери отодвинулся изнутри засов, дверь в тёмный коридор открылась.

– Добрый вечер, баба Саввиха, – сказал Тоха.

– Антон, что ль? Ну добрый. Чего пришёл-то? Ведь по делу, чай?

– По делу, да деликатному.

– Заходи, коль не боишься бабки. А то я знаю, всякое про меня говорят.

Тоха шагнул в тёмный коридор.

– Свет тут у меня перегорел, – объясняла по пути Саввиха, – а лампа больно высоко, вот я всё и тяну с заменой-то – страшновато лезть. Я тут всё и на ощупь знаю, зачем, думаю, мне свет?

– Я вам сделаю, баба Саввиха. Уж по лестницам-то лазить и лампочки вкручивать я умею. А может, ещё чем помочь?

Тоха радовался: пока обстоятельства складывались как нельзя лучше.

Саввиха, а следом и Тоха поднялись по ступенькам в сени, тоже тёмные, и вошли в избу. Тохе даже пришлось пригнуться – такой низкой была дверь.

Один угол избы был отделён небольшой заборкой в сторону печи – это была кухня. Повсюду висели мешочки и пучки трав – и побольше, и поменьше. Некоторые пучки были совсем куцые, с остриженными веточками. Печка выглядела свежебелёной, хотя от верхней задвижки над устьем пошли черноватые подтёки от сажи. «Труба течёт», – определил Тоха. Небольшие окна располагались низко к полу. Тоха отметил особенный запах в избе – свежий, пряный, словно прочищающий мозги и уносящий в другой мир, где много ветра и простора.

На стене между окнами Тоха увидел большую старую портретную фотографию в рамке. «Её сын?» – подумал он, рассматривая молодое улыбающееся лицо и гимнастёрку.

Саввиха посадила Тоху за стол, стоявший в простенке между двумя передними окнами. Проверила, плотно ли задёрнуты ситцевые шторы и, пока Тоха оглядывался по сторонам, поставила чайник на кухне.

– А это правда, что вы собираете травы на кладбище, и от этого они имеют особенную силу? – спросил Тоха, когда она вернулась.

– Ты что? – Саввиха даже засмеялась. – На кладбище нельзя ничего рвать, а тем более уносить оттуда – ни ягоды, ни грибы, ни растения какие – вообще ничего нельзя.

– А почему? – спросил Тоха.

Саввиха посмотрела на него внимательно и серьёзно. Поколебалась, но всё-таки ответила:

– Смерть принесёшь. Или болезнь какую смертельную, что одно и то же. Всё, что на кладбище, принадлежит покойникам. Их уважать надо, зачем у них отбирать?

– А земляника там бывает самая крупная, – заметил Тоха.

– Что есть, то есть, – согласилась Саввиха. – Ну выкладывай, чего хотел. Стряслось что, али любопытство покою не даёт?

«А бабка-то непростая», – подумал Тоха и сказал:

– Живот меня мучает. Вот уж недели две.

– А что живот? Болит?

– Да, болит, – соврал Тоха. – И понос…

– Ну, подымай футболку, – приказала Саввиха.

Тоха встал, задрал футболку, выпятил живот. Саввиха тёмными руками с широкой ладонью и крепкими узловатыми пальцами потрогала живот – сверху, снизу, с боков. Движения её были быстрыми, она нажимала там, где ей нужно было, и особо не церемонилась.

– Ну что? – спросила она, подразумевая, видимо, болело ли где при ощупывании.