Трое
Шрифт:
– Я не сумасшедший, - заговорил он, сурово сдвигая брови, - только вы погодите, постойте! Я вас не пущу никуда... а броситесь на меня - бить буду... насмерть... Я сильный...
Протянув свою длинную руку с большим, крепким кулаком на конце, он потряс им в воздухе и опустил руку.
– Скажите мне - что вы за люди? Зачем живёте? Крохоборы вы... сволочь какая-то...
– Ты!
– крикнул Кирик.
– Молчать!..
– Сам молчи! А я поговорю... Я вот смотрю на вас, - жрёте вы, пьёте, обманываете друг друга... никого не любите... чего
В это время телеграфист отскочил от стены, как мяч, и бросился вон из комнаты, проскользнув мимо Лунёва.
– Эх! упустил одного!
– сказал Илья, усмехаясь.
– За полицией!
– крикнул телеграфист.
– Ну, зови! Всё равно...
– сказал Илья.
Мимо него прошла Татьяна Власьевна, шатаясь, как сонная, не взглянув на него.
– Ушиб!
– продолжал Лунёв, кивая на неё головой.
– Она стоит того... гадина...
– Молчать!
– крикнул Автономов из угла. Там он стоял на коленях и рылся в ящике комода.
– Не кричи, дурачок!
– ответил ему Илья, усаживаясь на стул и скрестив руки на груди.
– Что кричишь? Ведь я жил с ней, знаю её... И человека я убил... Купца Полуэктова... Помнишь, я с тобой не один раз про Полуэктова заговаривал? Это потому, что я его удушил... А ей-богу, на его деньги магазин-то открыт...
Илья оглядел комнату. У стен её молча стояли испуганные, жалкие люди. Он почувствовал в груди презрение к ним, обиделся на себя за то, что сказал им об убийстве, и крикнул:
– Вы думаете - каюсь я перед вами? Дожидайтесь. Смеюсь я над вами, вот что.
Из угла выскочил Кирик, красный, растрёпанный. Он размахивал револьвером и, дико вращая глазами, кричал:
– Теперь - не уйдёшь! Ага-а! Ты - убил?
Женщины ахнули. Травкин, сидя на лежанке, заболтал ногами и захрипел:
– Господа-а! Я больше не могу! Отпустите... Это ваше семейное дело...
Но Автономов не слышал его голоса. Он прыгал пред Ильей, совал в него револьвером и орал:
– Каторга! Мы тебе покажем!..
– Да ведь и пистолетишко-то, чай, не заряжен?
– спросил его Илья, равнодушно, усталыми глазами глядя на него.
– Что ты бесишься? Я не ухожу... Некуда мне идти... Каторгой грозишь? Ну... каторга, так каторга...
– Антон, Антон!
– раздавался громкий шёпот жены Травкина, - иди...
– Я не могу, матушка...
Она взяла его под руку. Рядом друг с другом они прошли мимо Ильи, наклонив головы. В соседней комнате рыдала Татьяна Власьевна, взвизгивая и захлёбываясь.
В груди Лунёва как-то вдруг выросла пустота - тёмная, холодная, а в ней, как тусклый месяц на осеннем небе, встал холодный вопрос: "А дальше что?"
– Вот и вся моя жизнь оборвалась!
–
Автономов стоял пред ним и торжествуя вскрикивал:
– Не разжалобишь!
– Да я и не пытаюсь... чёрт вас всех возьми! Я сам скорее собаку пожалею, чем вас... Вот если бы мог я... уничтожить вас... всех! Ты бы, Кирик, прочь отошёл, а то глядеть на тебя противно...
Гости тихонько выползли из комнаты, пугливо взглядывая на Илью. Он видел, как мимо него проплывают серые пятна, не возбуждая в нём ни мысли, ни чувства. Пустота в душе его росла и проглатывала всё. Он помолчал с минуту, вслушиваясь в крики Автономова, и вдруг с усмешкой предложил ему:
– Давай, Кирик, поборемся?
– Пулю в башку!
– заревел Кирик.
– Да нет у тебя пули!
– насмешливо возразил Лунёв и уверенно добавил: - А как бы я тебя шлёпнул!
Потом, оглянув публику, он просто, ровным голосом сказал:
– Кабы знал я, какой силой раздавить вас можно! Не знаю!..
И после этих слов он уже не говорил ничего, сидя неподвижно.
Наконец пришли двое полицейских с околоточным.
А сзади них явилась Татьяна Власьевна и, протянув к Илье руку, сказала задыхающимся голосом:
– Он сознался нам... что убил менялу Полуэктова... тогда, помните?
– Можете подтвердить?
– быстро спросил околоточный.
– Что ж? Можно и подтвердить...
– ответил Лунёв спокойно и устало.
Околоточный сел за стол и начал что-то писать, полицейские стояли по бокам Лунёва; он посмотрел на них и, тяжело вздохнув, опустил голову. Стало тихо, скрипело перо на бумаге, за окнами ночь воздвигла непроницаемо чёрные стены. У одного окна стоял Кирик и смотрел во тьму, вдруг он бросил револьвер в угол комнаты и сказал околоточному:
– Савельев! Дай ему по шее и отпусти, - он сумасшедший.
Околоточный взглянул на Кирика, подумал и ответил:
– Н-нельзя... эдакое заявление!
– Эх...
– вздохнул Автономов.
– Добрый ты, Кирик Никодимыч!
– презрительно усмехаясь, сказал Илья. Собаки вот есть такие - её бьют, а она ласкается... А может, ты не жалеешь меня, а боишься, что я на суде про жену твою говорить буду? Не бойся... этого не будет! мне и думать про неё стыдно, не то что говорить...
Автономов быстро вышел в соседнюю комнату и там шумно уселся на стул.
– Ну-с, вот, - заговорил околоточный, обращаясь к Илье, - бумажку эту можете подписать?
– Могу...
Он взял перо и, не читая бумаги, вывел на ней крупными буквами: Илья Лунёв. А когда поднял голову, то увидал, что околоточный смотрит на него с удивлением. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга, - один заинтересованный и чем-то довольный, другой равнодушный, спокойный.
– Совесть замучила?
– спросил околоточный вполголоса.
– Совести нет, - твёрдо ответил Илья.
Помолчали. Потом из соседней комнаты раздался голос Кирика:
– Он с ума сошёл...