Транс
Шрифт:
– Как твои дела, Поляков? – спросила она через минуту, продолжая раскачиваться.
– Убедил начальство. – Поляков подмигнул мне. – Всякие преследования прекращены. Но напряженность остается.
– И придет ведь такое в голову, – вздохнула баба Аня. – Однако, сударь, правду говорят: каждый старатель мог бы стать добрым артистом. Ловко ты вывернулся.
– А что, позвольте спросить, вы собираетесь делать в космосе? – спросил я.
– Мне бы молочка, боринского. – Старуха причмокнула губами, открыла и вновь закрыла зеленый глаз. – Вели чижикам при случае молочка привезти.
– Будет молоко, скажу кому надо, – пообещал Поляков, глянув на часы. – Может, еще чего?
Но старуха откинула голову к спинке и, сонно всхрапнув, безвольно опустила руки с подлокотников качалки.
В тот же день мы встретились со Стоценко. С ним разговора не получилось. Лишь усмехался в ответ на мои вопросы.
– Какие русалки? Какие гномы?.. Кто тебе наплел?
– Но ведь ты же рисовал!
– Что с того? Я и сейчас много чего рисую. А у бабы Ани лечился… Простыл капитально, а она меня травами пользовала… Почки, брат, нешуточное дело. А старуха вылечила… Ведро пива выпить теперь могу!
– А у тебя пуговица есть?
Стоценко глянул на Полякова, еле заметно качнул головой и хохотнул, отворачивая материю на ширинке:
– Сколько хочешь! Выбирай.
– Он все знает. – Поляков укоризненно глянул на развеселившегося коллегу. – Не стоит паясничать.
– Ты, Вася, в дураках не ходил?.. И помолчи. – Стоценко зевнул. – Чертовщина все это, – сказал мне. – Опоила нас бабка наркотой, и вся недолга.
– Нас доктора проверяли, – злым шепотом возразил Поляков. – Проверяли! Чистая кровь. И чего ты передо мной-то ваньку ломаешь? Не я тебя в дураки определял!
– Пра-авда? – ехидно прищурившись, спросил Стоценко и подмигнул Полякову. – Кто меня и Еремеева под статью сунул?! Какие рукописи я крал?!
– Все же утряслось, – неуверенно проговорил Поляков и потащил меня за рукав к автобусной остановке. Остановился и крикнул: – Я же боялся, что и меня в психушку упрячут! Надо было время выиграть, вот и брякнул, что в голову пришло.
Стоценко плюнул нам вслед и зашагал в другую сторону.
Привыкнув к столь странному головному убору, выполняющему функции заземления, или, как говорил Поляков, экрана, я удивился, когда не обнаружил на его голове алюминиевой конструкции.
– Камос перестал охотиться за тобой? – спросил я с порога.
– Сетка. – Он нагнул голову. – Видишь?
В его волосах я разглядел тончайшие волокна сетки. Первым делом он заставил меня выпить кружку воды из своего бочонка.
– Еще раз придешь, еще выпьешь – и навек о всех болезнях забудешь. Хоть голым задом садись в снег.
– Такую сетку, – я прикоснулся пальцами к его волосам, – можно было бы в обыкновенную кепку вшить, чтоб не пугать народ шляпой… В твоем сочинении Милка беременная. Или это для художественности?
Поляков глянул на меня испуганно, как мне показалось.
– Сынок родился – три кило двести. Мы недавно квартиру получили. – Он отвернулся, сделав вид, что вглядывается в окно. – Сына к Милкиным родителям отправили.
«Врет», – подумал я. Ребенка у Милки нет и никогда не было. Слава Богу, не так трудно отличить рожавшую женщину от нерожавшей.
Хотя… Какой из меня знаток. Но не верю, что можно сохранить такую тоненькую талию, родив ребенка.– Старушка… Ты так и не рассказал: что за чертовщина творилась в ее квартире? И откуда ты узнал, что именно в ее комнате будет раскачиваться люстра и ломаться карандаш?
– Стеша передала… Помнишь Стешу? Жена Якова… Ну?..
– Постой, постой. Уж не та ли кикимора с куриными ногами?
– Птичьи ножки. И довольно красивые, – неожиданно громко сказал он, повернув лицо к книжному шкафу.
«Что он это?» – подумал я, следя за его взглядом, упершимся в антресоли. Одна из дверц приоткрылась, в глубине виднелись пестрая тряпица и клубки с голубой шерстью.
– Пусть будут птичьи, – сказал я, удивленно взирая на замершего Полякова. – Но что за тайны мадридского двора?
– Стеша, ты хочешь поговорить с этим человеком? – спросил хозяин квартиры, продолжая смотреть на антресоли.
Послышался стук: два удара по чему-то деревянному.
– Согласна! – радостно оживившись, сообщил Поляков и повернулся ко мне. – Она согласилась! Ну?
– Чего – ну? Кто согласился? – Мне сделалось не по себе: а не поехала ли крыша у старателя?
– Спрашивай! – Поляков дружески сжал мой локоть. – Смелее. Что хочешь. Но ответ будет только «да» и «нет».
Он, наверное, затеял какую-то игру, правил которой объяснять не собирался. Я уже хотел было заторопиться домой, но что-то сдерживало.
– Может, в другой раз как-нибудь? – растерянно проговорил я, подумав, что у Полякова сейчас начнется приступ безумия. Почему-то вспомнилась баба Аня, собравшаяся уходить в космос… И услышал стук по дереву – один раз.
– Нет! Тебе не надо уходить, – прокомментировал деревянный сигнал Поляков. – Оставайся и спрашивай еще.
– Ба-ра-баш-ка! – утирая ладонью вспотевший лоб, догадался я. – У тебя живет барабашка. Верно?
– Стеша же, Стеша с тобой разговаривает! Она охраняет меня. Это, – он показал пальцем на висящую на гвозде у двери шляпу, – дело ненадежное. – Он вновь кивнул на антресоли: – Ну?
У меня есть заначка, хранящаяся во втором томе Тургенева, – жена терпеть не может этого писателя…
– Больше сотни? – спросил я, имея в виду заначку. Конечно, шансов ответить правильно пятьдесят процентов, но все же.
«Нет», – стукнула один раз Стеша, если верить, что именно она пряталась в антресолях. И я облегченно вздохнул – не угадала. Однако, чтоб не обижать Полякова, сделал вид, что ответ правильный.
– Теперь понял?.. Я же тебе говорил. Говорил! – Поляков бесцеремонно толкнул меня в грудь.
– Можно на тебя посмотреть? – спросил я, отойдя от старателя на безопасное расстояние.
«Нет».
– В каком кармане лежит мое журналистское удостоверение? В правом?
Тишина. Больше минуты в комнате тихо.
– Чего она? – спросил я, проверяя карманы. – Елки-палки, дома оставил! – Мне хотелось задать еще несколько вопросов, чтобы точно определить место, из которого исходит звук. Я уже подошел к открытой дверце, протянул руку и осторожно потрогал пеструю ткань в глубине. – Поляков написал правду?