Тонущие
Шрифт:
— Добрый вечер, леди Харкорт, — сказал я, вспоминая нашу последнюю встречу в вестибюле гранд-отеля «Европа», — тогда беды Эллы только начинались.
— Здравствуйте, мистер Фаррел. Мы очень рады снова видеть вас, — ответил мне Александр; голос его тоже постарел с тех пор, как я слышал его в последний раз.
— Нам так понравилась ваша игра. — Памела улыбнулась, но это было всего лишь формальное движение губами.
На мгновение между нами повисла пауза. Затем я поблагодарил их обоих за то, что пришли на концерт, и собрался было двинуться дальше, вниз по лестнице, но пальцы Александра ловко ухватили рукав моего пиджака.
— Не могли бы
Я не ответил.
— Пожалуйста.
Я услышал, как Реджина спускается по лестнице, намереваясь поторопить меня.
— Конечно, следовало вам написать, прежде чем прийти, — торопливо проговорил Александр, тоже заметив ее. — Не могу передать, как мне важно поговорить с вами с глазу на глаз.
Тихое достоинство отца Эллы тронуло меня: на стареющем лице Александра я уловил точно такое же выражение, как у дочери.
Выйдя из особняка, я обнаружил, что он поджидает меня на ступенях парадной лестницы. Голова Памелы мелькнула в окне такси, уносящегося прочь, а ее муж тем временем ускорил шаг, чтобы поспеть за мной, и мы вместе двинулись по дороге к станции подземки. Некоторое время брели в неловком молчании, потом Александр заговорил, и в голосе его слышалась мука.
— С моей дочерью стряслась какая-то беда, — произнес он медленно.
— Что вы имеете в виду? — спросил я, хотя и знал ответ.
— Я имею в виду, что она очень переменилась со времени своей поездки во Францию. С вами и тем несчастным молодым человеком, который погиб.
Несколько ярдов мы прошли в молчании.
— Не сочтите, что я вас обвиняю, — продолжил ее отец. — Я беспокоился за дочь и до ее отъезда. Уже тогда она вела себя не так, как та Элла, которую я знал. Но после возвращения все стало намного хуже. Она не разговаривала ни со мной, ни с Памелой, постоянно стремилась остаться одна. Казалось, она потеряла интерес к жизни. — Он тяжело вздохнул. — Сначала мы решили, что смерть того француза… как его звали?
— Эрик де Вожирар, — торопливо подсказал я.
— Да, именно. Мы решили, что это его смерть настолько огорчила ее… Мы дали ей время, не стали торопить события. Но Элле становилось все хуже и хуже. Она совершенно перестала с кем бы то ни было общаться и, казалось, вообще утратила способность наслаждаться жизнью. И это беспокоило нас, ведь в пору своей помолвки она выглядела такой счастливой. — Александр опустил глаза.
Я тем временем размышлял о том пропитанном страстью лете, когда нам с Эллой казалось, что мы бессмертны.
— Мы все пытались помочь, — продолжал он. — Вот и кузина Сара как могла поддерживала ее. Но сейчас Элла никого не хочет видеть. А еще внимание со стороны прессы, конечно, не способствует улучшению ее настроения. Она целыми днями сидит одна в своей комнате. Со мной не разговаривает… Она… — Голос его пресекся. — Пожалуйста, Джеймс… — Он взглянул на меня, и я увидел в его глазах слезы. — Я волнуюсь за мою маленькую девочку. И не имею ни малейшего понятия, что делать. У меня такое ощущение, будто я ее теряю. А единственный, о ком она говорит, единственный, кого, по ее словам, она хотела бы видеть, — это вы.
В эту минуту мы подошли к входу на станцию «Ноттинг-Хилл-гейт». Неожиданно хлынул дождь.
— Я много раз собирался вам написать… Увидев вас сегодня, я почувствовал, что надо вам обо всем рассказать. Она говорила, вы не отвечаете на ее письма. Я старался не вмешиваться… и теперь боюсь, но… Если б вы повидались с ней,
возможно, она бы переменилась…Мысли мои метались, я не знал, что ответить несчастному отцу.
— Может, стоит хотя бы попытаться? — с мольбой произнес он.
— Попытаться?.. Но чем я могу помочь? — спросил я медленно, обращаясь скорее к самому себе, чем к Александру.
Тот с готовностью схватил меня за руку:
— Напишите ей, Джеймс. Позвоните. Навестите ее… Мой брат устраивает вечеринку в Сетоне в следующем месяце. Съездите туда вместе с ней.
Я отрицательно покачал головой. Он сник и прошептал:
— Пожалуйста, Джеймс, не бросайте ее в таком состоянии.
Я молчал, голова моя шла кругом.
— Хорошо, — согласился я наконец. — Я ей напишу. Передайте, что я ей напишу.
— Не могу выразить, насколько я вам благодарен. — Александр протянул мне руку.
Пожимая ее, я заглянул в его глаза, проговорил, силясь улыбнуться:
— До свидания, — и, не произнеся больше ни слова, двинулся дальше, на станцию подземки.
26
Не могу передать, что мне довелось пережить в ту ночь. Скажу только, что я не спал ни минуты. Отправился в мансарду — знал, что зажженный там свет не будет виден моим домашним, — и, мучительно пытаясь решить, что делать, как жить дальше, уселся в углу, где когда-то любила сиживать Элла. В поисках ответа мысли мои метались, готовые ухватиться за любую подсказку, как тонущий мечется в поисках хотя бы тоненькой соломинки, чтобы спастись во время шторма.
И выход нашелся. Однако поиски были трудными, и увенчались они признанием собственной слабости. Мне пришлось смириться с тем фактом, что я не сумею провести остаток жизни так, как жил последние три года. Какое бы зло я ни причинил Эрику, какого бы сурового наказания ни заслуживал, меня по-прежнему тянет к моей давней возлюбленной, я не в силах этому сопротивляться.
Мольбы Александра, конечно, произвели на меня огромное впечатление. Я больше не хотел и не мог подавлять воспоминания, и мрак, царивший в комнате, постепенно наполнялся образами, звуками, людьми, которых я считал давно утраченными.
Впервые после возвращения из Франции я ощутил в себе стихийную силу подлинной надежды и сладость любви вновь вернулась ко мне. Впервые за три года я обрадовался — и удивился, почти как подросток, — тайнам ночи, красоте звездного неба. Это произошло потому, что темнота больше не кричала. Теперь ее наполняли не сны об Эрике, а мысли об Элле. Я дрожал, едва смея дышать. Видел, как она прикуривает сигарету, убирает волосы со лба. Я снова слышал серебристые переливы смеха, ее нежный выговор. И целовал бархатную кожу под ключицей.
Сидя в темноте, я думал о том, что нет в мире силы, способной разделить нас с Эллой, что наша любовь заслужила второй шанс, что она спасла нас от забвения. Я растоптал свою гордость, признался в собственной слабости, согласился с тем, что больше не могу сопротивляться влечению и, если я нужен ей, я к ней приду.
Сейчас я прекрасно понимаю, что означал этот шаг. Вспоминая и пересказывая свою жизнь, я узнал самого себя так, как мне и не снилось раньше. С расстояния в шестьдесят лет, из этого выгодного наблюдательного пункта, я ясно вижу, что оковы, от которых я так быстро освободился, на самом деле были очень прочными и только сила любви, такой как наша с Эллой, могла помочь мне их сбросить. Наша страсть действительно придавала нам сил.