Чтение онлайн

— Добрый вечер! Хлеб да соль! — говорит он.

— Доброе здоровье! Садитесь вечерять! — вежливо отвечает дед.

— Вечеряйте на здоровье! — заканчивает обычное при­ветствие отец.

— Овес брать будешь? — сразу же приступает к делу хозяйка.

— Своего есть немного... Сена фунтов десять дай, надо же и тебе дать заработать.

— Заработать!.. Много на вас заработаешь... А селедок?

— Нет, какие там селедки: будто мы не ужинавши выехали! Вот соточку дай, коли есть, погреться.

Хозяйка приносит сотку и уходит спать. Матруна давно уже спит за перегородкой. Один дед не может успокоиться, должен же он расспросить: кто, откуда, что везут, почему так поздно? Да и о своих делах, пусть и коротко, а сооб­щить надо, почему не поделиться с человеком, не погово­рить

с ним? Но вот все, что нужно было сказать — сказано, пора и на покой. Через полчаса все затихает. Устал мо­литься ветхозаветник, утихомирился ребенок за перего­родкой...

Лишь окоченевший герой наш, Хомка, все еще кашляет на печи, хотя дрожать перестал; изредка покашливают и другие возчики. На стене, под самым потолком, бойко тикают ходики, старые, еле слышные, но теперь, в насту­пившей тишине, звонкие и голосистые: тик-так! тик-так! — даже звенит все внутри. Чадящая коптилка едва освещает своим унылым гаревом рогатый циферблат, когда-то бе­ленький, с зелененькими цветочками. Все спят...

II

Хомка спит как убитый, перестал кашлять. Снится ему, будто он дома, в своей хате, спит на полатях, у стены. Проснулся затемно, зевнул, открыл глаза. Огляделся, при­слушался. Тепло. У самых полатей висит на шесте светец. Лучина горит невесело, от нее к потолку тянется половый дым. Она то коптит, то ярко разгорается, то уныло напе­вает желтым язычком в сторону что-то про зиму, про тоску-кручину: жжжж... На пол падают черные угольки. От того места, где горит лучина, тянет теплом в хату, хо­лодную, постылую. Тихо. Мать сидит на полатях и молча прядет, веретено жужжит. Посреди хаты, сидя на колоде, отец вытаскивает из теплой воды в чугуне кружки лыка, перематывает их на руку обратной стороной и дерет, от­брасывая тонкие длинные полоски с краев. Из этих полосок плетут лапти дети, чтобы научиться плести, не портя хо­рошее лыко. «Коту лапти!» — скажет немногословный отец на такое неумельство. Мать поправляет лучину, отбивая уголь, чтобы не дымила. Снова берет веретено в сложенные молитвенно руки и вдруг как крутанет его в ладонях. Веретено, повиснув на нитке, долго-долго вертится — пока мать не подхватит, быстренько намотает нить сперва немно­го на руку, а потом уж сразу, как должно быть, на вере­тенце. И щиплет, щиплет левой рукой кудель, время от времени слюнявя работающий палец. Хомка машинально тоже вертит большим пальцем, повторяя все движения матери. А она отводит и отводит руку от себя, не пере­ставая подгонять веретено, все тянет ее дальше в сторону, наотмашь, пока хватит руки. От ее работы (мамочка, милая мамочка!) — в простывшей хате веет на сердце теплом нежной грусти. Вот так же тянется и веет грустью вся наша жизнь... Жужжание материнского веретена — слабое, заунывное, напоминающее комариный писк, про­тяжное, тоскливое, бесконечное, как зимняя ночь, долгая, темная, такая же тоскливая, с поздними рассветами и ран­ними вечерами: жжжж... жжжж... жжжж!.. Все тихо. Тихо посапывают во сне дети. Тихо проквохчет под печью курица, поворочается-поворочается и опять затихнет. На улице шугает ветер, а тут лучина горит, тихонько потрески­вая, и хочется лежать долго-долго. Но нужно вставать, подниматься, браться за работу, за неотложные каждо­дневные дела. За стеной шуганул злой ветер, сыпанул снегом в замерзшее окно — и стих. Нет-нет! Нужно сразу, не раздумывая, вскочить, и тогда уже не будет жалко выле­зать из тепла на холод. Но ведь так неохота... «Буди ты его! — говорит отец матери.— Пускай встает, по дрова поедем. Ну-ка, Хомка, вставай!» — кричит он сам.

***

— Вставай! — в самом деле будит его отец, тор­моша за плечо. Но не дома, а в чужой хате, на немилом заезжем дворе. Все тело ноет, ломит кости, лежал бы и ле­жал, да нужно вставать...

Несколько возчиков уже сидят на лавке одетые и курят. Тот, что спал на печи рядом с Хомкой, подложив под голову хомут, стоит посреди хаты, готовый ехать, подпо­ясанный, в рукавицах, с кнутом в руке, и громко ворчит:

— Как же так? Куда он мог запропаститься? Ведь к гужу привязал, а теперь нет...

Речь шла,

как понял Хомка, о подпинке, как здесь называют чересседельник.

Из чистой комнаты выходит седок возницы — лавочник, тоже готовый ехать. Высокий, коренастый, с черной окла­дистой бородой. Он злится на возницу, который чего-то мешкает, и насмешливо бросает:

— Ременной... Может, занять кто захотел?..

Хомка с отцом одеваются. Мальчик боится, как бы его не заподозрили в краже: ведь он спал на печи, мог же отстегнуть кожаный подпинок.

— И то! Никого ведь на печи не было, окромя этого мальца да меня с хомутом,— ворчит возница, ухватившись за высказанную лавочником догадку.

На шум выбегает хозяйка с заспанными, недовольными глазами. Вскидывают лохматые головы и те возчики, кото­рые еще не поднимались.

— Гм, подпинок украли! Чтобы на заезжем дворе да красть! Отродясь такого не было,— замечает один, безбо­родый, но обросший мохом и худой-худющий дядька.

Хомка бледнеет. Сердце часто стучит, в ногах появ­ляется противная слабость. «Что они? На меня думают?» Но и отец смотрит ему в глаза, как бы спрашивая: «Неужто ты, сынок?»

— Эй, хлопчик, не ты ли, случаем, подобрал ременной чересседельник на печи? — с уверенностью, что подпинок стащил не кто другой, как Хомка, насмешливо спрашивает лавочник.

— Боже мой! — опомнясь, восклицает хозяйка.— У нас век того не было, чтобы воровали... Не такой же у нас заезд.

— Да я не брал,— непослушным, языком говорит Хомка.

— А ну-ка, раздевайся, поищем! — недобрым смехом смеется лавочник.

— Не-ет, он не возьмет! Что вы, люди добрые? — вступается все же за Хомку отец.

Тем временем возница еще раз слазил на печь, отодви­нул порожний ящик из-под яиц, мешок с каким-то желе­зом, самоварную трубу, обшарил все углы — нет подпинка! Осмотрел себя, несколько раз повернулся, ощупывая себя, чтобы все видели,— нет!

— Что ж, придется потрясти,— говорит худющий без­бородый дядька.

Лавочник уверенно подходит к Хомке. Ощупал под мышками, за пазухой, у лаптей... Отец смотрел, словно окаменев. Хозяйка глядела на бедного мальчика с жалостью, вчерашний дед-добрячок не скрывал своего возму­щения; остальные возчики — им было любопытно, мерзко, но любопытно. Как боялся Хомка, что пропажа каким-то чудом вдруг окажется у него! Он и сам уже не был уверен в себе: брал или не брал? Может, взял спросонок... А ла­вочник, раздосадованный, обескураженный тем, что ничего не нашел у Хомки, бросал подозрительные взгляды на отца...

И тогда у Хомки пересохло во рту, как в самую жарынь во время жатвы. Он оцепенел. Упаси бог, найдут у отца... мог ведь он украсть себе на сотку.

— Надо всех трясти,— говорит лавочник.— Почему одного хлопчика? Одному — обидно, всем — не обидно.

— Всех — так всех,— недовольно, но быстро согла­шаются возчики.— Всех — так всех...

— Обыскивать — дело худое, а воровать — никуда не гоже,— говорит худющий дядька и первым начинает рас­стегиваться.

— Почему всех? — возмущается хозяйка.— Ведь он последним приехал, никто после него не лазил на печь. Чего тебе там было надо? О чем разговаривал там со своим хлопчиком? — наседает она на Хомкиного отца.

— Браточки! Кем-кем, а вором еще не был,— ищет сочувствия отец.— А, трясите, обыскивайте!..— распахи­вает он вдруг свои лохмотья.

Лавочник со своим возницей принимаются за отца. Хомка весь сжался. Он видит, как они лезут в отцовский карман, шарят за поясом, после чего требуют: «А ну-ка, давай свой мешок»,— и выворачивают его наизнанку.

— Может, в санях забыл? — спрашивает хозяйка возницу.

— Да нет же, говорю тебе: привязал к гужу,— сер­дится тот, но все же идет во двор.

И больше никого не стали обыскивать. «На одних нас подумали»,— смекает Хомка. Теперь он знает, что отец весь день будет злиться, будет без причины хлестать лоша­дей и кричать на него. А за что?..

Очень скоро возница возвращается.

— Есть,— виновато произносит он одно слово, пока­зывая подпинок.

— Где нашел? — грозно допытывается лавочник.— В чьих санях?

— Да под навесом, возле моих. Сам затоптал в снег...

— Дурной же ты, дурной! — повеселев, ругает его хо­зяйка.