Чтение онлайн

— Как же! Ты думаешь, — воскликнул я, — что меня способны остановить опасения? Но, хоть я и грек, я не чувствую никакого влечения к людям своего пола и этим отличаюсь от Геракла, которому я охотно уступил бы его Гиласа. Как бы ни был твой Главк похож на мою Федру, я хочу ее, а не его.

— Ты меня не понял, — ответил он. — Я не предлагаю тебе увезти Главка вместо нее, но притвориться, обмануть Ариадну и заставить ее, да и всех других, поверить, что Федра, которую ты увозишь, — это Главк. Слушай меня внимательно: один из обычаев острова, установленный самим Миносом, требует, чтобы любовник принимал опеку над мальчиком, которого он страстно желает, уводя его жить с собой, к себе домой, на два месяца. По истечении этого времени мальчик публично объявляет, угодил ли ему любовник, и вел ли он себя с ним достойно. Увести мнимого Главка к себе — это значит взойти с

ним на корабль, который привез нас сюда из Греции. Как только мы воссоединимся со спрятанной Федрой, мы тут же поднимем якорь. С нами будет и Ариадна, поскольку она намерена тебя сопровождать, затем надо поскорее дать тягу. Критские суда многочисленны, но не так быстроходны, как наше, и, если они будут нас преследовать, мы легко от них уйдем. Поговори об этом с Миносом. Будь спокоен, что он отнесется благожелательно, если только ты заставишь его поверить, что ты заинтересован в Главке, а не в Федре, потому что он не может и мечтать о лучшем учителе и любовнике для Главка, чем ты. Но, скажи мне, согласна ли Федра?

— Я еще ничего не знаю. Ариадна всячески заботится не оставлять меня с Федрой наедине, так что у меня не было возможности с ней поговорить… Но я не сомневаюсь, что она с готовностью за мной последует, как только поймет, что я предпочитаю ее сестре.

Именно последнюю нужно было подготовить вначале. Я открылся ей, но лживо, в соответствии с нашим замыслом.

— Какая чудная затея! — воскликнула она. — И как радостно будет мне путешествовать с моим младшим братиком. Не сомневайся, что он может быть вполне милым. Мы с ним хорошо друг друга понимаем и, несмотря на разницу в возрасте, я остаюсь его излюбленным товарищем в играх. Ничего не сможет лучше разбудить его разум, чем пребывание в заморских землях. В Афинах он усовершенствуется в греческом языке, он уже говорит на нем вполне сносно, но с сильным акцентом, который он быстро исправит. Ты будешь ему прекрасным примером. Пусть он стремится тебе подражать.

Я не перебивал ее. Бедняжка почти ничего не заподозрила, как я и ожидал.

Нам надо было также предупредить Главка, чтобы устранить все препятствия. Это сделал Пирифой по моей просьбе. Мальчик, сказал он впоследствии, был сначала весьма разочарован. Пришлось воззвать к его лучшим чувствам, чтобы убедить его выйти из игры и уступить место сестре. Надо было предупредить и Федру. Она могла поднять крик, если бы ее попытались увезти силой или неожиданно. Но Пирифой умело играл на удовольствии, которое доставило Главку одурачить родителей, а Федре — старшую сестру.

Федра вырядилась в обычные одежды Главка. Они были в точности одного роста, и, когда она подобрала волосы и закрыла нижнюю часть лица, Ариадна не могла не принять ее за Главка.

Конечно, мне было нелегко обманывать Миноса, который оказывал мне полное доверие. Он мне сказал о пользе, ожидаемой им от моего влияния, как старшего, на его сына. И, наконец, я был его гостем. Я, без сомнения, поступил бесчестно. Но меня никогда не останавливала щепетильность. Все голоса признательности и приличия заглушались во мне желанием. Дело того стоило. Надо делать то, что надо.

Ариадна взошла на корабль перед нами, намереваясь все удобно устроить. Мы не ожидали никого, кроме Федры, чтобы отчалить. Ее похищение состоялось не на рассвете, как было условлено, но после семейной трапезы, где она должна была присутствовать. Она ссылалась на эту привычку, имея в виду, что ее отсутствия не смогут заметить вплоть до завтрашнего утра. Таким образом, все прошло гладко. Так что спустя несколько дней я благополучно высадился с Федрой в Аттике, оставив, между делом, прекрасную докучливую Ариадну, ее сестру, на Наксосе.

Я узнал по прибытии в наши земли, что Эгей, мой отец, как только заметил черные паруса, те самые, что я забыл заменить, бросился в море. Я уже говорил немного об этом, и мне не хочется к этому возвращаться. Добавлю все же, что в эту последнюю ночь мне приснился сон, в котором я увидел себя царем Аттики… Как бы то ни было и что бы ни случилось, это был праздничный день, по поводу нашего счастливого возвращения и моего восшествия на престол, и день скорби по причине смерти моего отца. По коей причине я установил немедленно празднества, где стенания перемежались радостными песнями, где и мы плясали, — мои компаньоны, неожиданно возвратившиеся живыми, и я сам. Ликование и уныние: надобно поддерживать народ одновременно между этими двумя противоположными чувствами.

Кое-кто меня упрекал, по прошествии времени, за мое поведение в отношении Ариадны. Говорили,

что я поступил вероломно, что я не должен был, по крайней мере, оставлять ее на острове. Пускай; но мне очень хотелось, чтобы нас разделило море. Она преследовала меня, подавляла меня, ходила за мной по пятам. Когда она разоблачила мою проделку, обнаружив сестру под одеждами Главка, она подняла ужасный шум, испускала множество размеренных криков, обзывала меня вероломным, и когда, измученный, я объявил ей мое намерение везти ее не дальше, чем до первого же островка, куда ветер, который неожиданно усилился, нас заставит причалить, она мне угрожала длинной поэмой, которую она собиралась написать на тему позорной заброшенности. Я ей сказал, что этим она ничего не исправит, и что эта поэма обещает быть очень красивой, как я могу судить по ее ярости и ее лирическим интонациям; что стихоплетство, вдобавок, отвлечет ее, и что в нем она будет неизменно находить утешение своему горю. Но все, что я сказал, разозлило ее еще больше. Таковы женщины, когда пытаешься заставить их внять доводам рассудка. Что же до меня, я всегда руководствуюсь рассудком, которому я, не мудрствуя лукаво, доверяю.

Этим островком оказался Наксос. Говорят, что некоторое время спустя Дионис встретил ее там и взял в жены. Это, возможно, способ сказать, что она нашла утешенье в вине. Рассказывают, что в день их свадьбы бог подарил ей корону работы Гефеста, которая помещена среди созвездий, что Зевс принял ее на Олимпе, даровав ей бессмертие. Говорят, что ее даже считают ипостасью Афродиты. Пусть говорят, я сам, чтобы положить конец осуждающим меня слухам, обожествлял ее как только мог, установив культ в ее честь, где вначале я даже усердно вытанцовывал. Позволю себе заметить, что если б я ее не оставил, ничего бы столь лестного для нее не случилось.

Некоторые выдумки стали легендами: умыкание Елены, спуск в Аид, посягательство на Персефону. Я не старался опровергать эти слухи, которые я использовал для увеличения своей славы и даже набивал цену этим россказням, дабы укрепить людей в вере, над которой народ Аттики уж очень склонен подтрунивать. Ибо надобно позволять черни развлекаться, но не кощунствовать.

Правда же в том, что по возвращении в Афины я оставался верен Федре. Я женился на женщине и на городе одновременно. Я был мужем, сыном покойного царя; я был царем. Время приключений прошло, повторял я себе; предстоит не сражаться, а править.

Это было нелегким делом, потому что Афины в то время, по правде говоря, не существовали. В Аттике было множество мелких поселений, оспаривавших первенство; отсюда стычки, распри, дрязги без конца. Нужно было соединить и централизовать власть, что стоило немалых трудов. Я применял и силу, и хитрость.

Эгей, мой отец, рассчитывал упрочить свою власть, подогревая распри. Полагая, что благосостояние граждан подрывается раздорами, я распознал в неравенстве состояний и в желании приумножить свое собственное источник большинства бед. Мало заботясь о собственном обогащении и занятый общественным благом не меньше, чем своим собственным благом, я подавал пример простой жизни. Равным разделением земли я подавил одним ударом превосходство и вызываемое им соперничество. Это была жестокая мера, которая удовлетворила неимущих, то есть большинство, но возмутила богатых, коих я этим лишил владений. Они были малочисленны, но влиятельны. Я вызвал самых уважаемых из них и сказал им:

"Я не придаю значений ничему, кроме личного достоинства и не признаю других ценностей. Вы сумели обогатиться ловкостью, ученостью и усердием, но еще чаще несправедливостью и злоупотреблениями. Соперничество между вами подрывает безопасность государства, которое я хочу видеть могущественным и свободным от ваших интриг. Только так можно противостоять враждебным вторжениям и процветать. Проклятая страсть к деньгам, которая изводит вас, не принесет вам счастья, потому что, по правде говоря, она неутолима. Чем больше получаешь, тем больше стремишься получить. Поэтому я уменьшаю вашу власть и сделаю это силой, коей я обладаю, если вы не примете это уменьшение добровольно. Для себя я ничего не оставляю, кроме соблюдения законов и руководства армией. Остальное меня мало занимает. Я собираюсь жить царем так же просто, как я жил до этого дня. и столь же скромно, сколь обездоленные. Я смогу заставить уважать закон, уважать меня, а если нет — то бояться, и хочу, чтобы кругом говорили: Аттика управляется не тираном, а народным правительством; ибо каждый гражданин этого государства имеет равные права в Совете и его происхождение не принимается в расчет. Если вы не подчинитесь добровольно, я смогу, поверьте мне, вас заставить.