Тёмное солнце
Шрифт:
Она видела своих жриц, готовых отдать жизнь за нее и любого из Мастеров, ибо так приказывал их долг. И они, не знающие иной жизни вне стен дворца, не имели выбора, не знали иной возможности служить.
Теперь Лаитан увидела совершенно другое. Бросившийся, вопреки уговорам и прямому приказу на меч, тхади отдал жизнь за своего господина с той же готовностью, с какой шли на жертву только друзья и близкие.
Лаитан ощутила себя совершенно чужой в этом мире. Жизнь, проведённая во дворце, в окружении прислуги воительниц, интриг и постоянных соревнований за место Мастера Мастеров отняли у женщины представления о доброй воле.
Так было нужно. Нужно быть сильнее, привлекательней, выше, искусней и безупречней всех, кто мог
Ложь, фальшь, притворство и золотой блеск поддельного света — окружение госпожи Медноликой Лаитан.
И увидев истинное самопожертвование, не побоявшегося расстаться с жизнью, презренного всеми народами, уродливого тхади, Лаитан оглянулась по сторонам совсем другими глазами. Киоми о чём-то тихо шепталась с варваром, который смотрел на нее так, как должен был смотреть на свою жену. Надира, искренне обеспокоенная всеми наравне, включая саму Лаитан, поила водой своих и чужих, изредка сталкиваясь плечом с одним из местных, неотступно следующего за ней.
Одиночество, зябкий предрассветный ветерок и догорающие золотом дорожки выжженной травы на склоне, будто мостики в прошлую жизнь, проведённую в иллюзии. Лаитан прикусила губу, борясь с острым желанием расплакаться от досады и тщательно скрываемой зависти — ради нее можно было убить, но не пожертвовать собой. А жизнь другого всегда ценилась в Империи не столь высоко, как своя собственная.
К своему сожалению, Морстен никак не мог помешать совершившему ритуальное самоубийство воину. Но, чувствуя, как в замедлившемся времени растягивается в струну вырванная из тела жизнь и душа тхади, которого звали Муршун Кхааба. И который принёс себя в жертву, чтобы вырвать своего повелителя из плена черного меча…
Гравейн почти физически ощутил зловещий хохот Замка, представив его ухмылку. «Именно так тхади, бывшие первыми, кто взял в руки мечи Тьмы, останавливали своих легендарных воителей, не давая им умереть, — понял он, и испытал неподдельное уважение к силе их духа. — Ненавидящие зряшные потери, не связанные с победой, и не терпящие жертвоприношений, ради своих вождей они переступили через эту особенность, вложенную в них их создателем. И именно так обошли заложенные в клинки непревозмогаемые приказы, делающие из воинов машины для перемалывания армий»…
Теперь у него оставалось гораздо меньше времени на обдумывание, и гораздо больше шансов получить раны. Скорпионы и не думали кончаться, а вот доспехи темноты истончились, когда потоки силы из меча Тьмы иссякли, превратившись в тонкий ручеек. Отбивая атаку за атакой, уже не сжигая хитин потоками холодного пламени, а орудуя лезвием, Морстен нащупал сознания тхади, и приказал, жестко и сильно, прекратить жертвы. Он снова был хозяином себя и своего тела.
«Никогда, — рвано думал он, отходя к мерцающей золотистой пыльцой тропке, — никогда не доставать этот меч, если есть другие способы решения проблем. Если мне дорог я сам — а я сам себе очень даже дорог, Тьма побери! — то придётся потерпеть. И стать гибче. Морально».
Медленно, шаг за шагом, он отступал. Откуда-то сверху, рассыпая огненные искры, неторопливо летели горящие мешочки с травами, рассыпавшиеся в местах падений взрывами дыма и еще чего-то, очень напоминавшего силу Мастеров Империи. Только более злую, и направленную на разрушение, а не на созидание. Свет умеет не только дарить жизнь, но и отнимать тоже.
На западе, где ночь задержалась перед моментом рассвета, она набухала темными тучами, в которых расцветали вспышки далёких молний. Грохот грома терялся в стрёкоте и треске панцирей насекомых, в шипении их крыльев и языков пламени, выжигавших проплешины
в редеющем потоке членистых тел. Посмертник молчал уже давно, а призрачная фигура, составленная из скорпионов, рассыпалась, смешавшись струями серого тумана с потоками тварей.— Кирин! — широким взмахом разбрызгав прыгнувших на него крылатых хищников, прокричал прижавшийся к стене ущелья Морстен. Он чувствовал вонь силы смерти, и знал, что через фасетки насекомых взгляд мёртвого повелителя посмертия злобно следит за каждым движением своей неудавшейся марионетки. — Пеленгас, Тьма тебя раздери, Кирин! Ты выкидыш снежного червя и послед уккуна. Можешь не бояться Света, но опасайся Тьмы. Она не любит, когда с ней играют в такие игры.
Внезапно появившиеся немного выше него гибкие фигуры, закутанные в лоскутные одеяния, быстрыми движениями опутали торс Повелителя Севера верёвками, и Морстен ощутил резкий рывок, от которого помятые ребра загорелись болью. Скорпионы остались далеко внизу, а мимо лица Гравейна вниз полетели большие свёртки трав, дымящиеся и плюющиеся огнём запальных трубок.
Его чувствительно приложило спиной о выступавший камень, и он застонал от боли. «Только не позвоночник, — подумал Морстен, — только не чёртов позвоночник». Небо над ним наклонилось, и его осторожно положили на землю. Встревоженные тхади наклонились над своим владыкой, ощупывая Гравейна в поисках ран. Он через силу улыбнулся, пытаясь пошевелить ногами. Вроде бы получилось, хотя дышать было трудно.
Лаитан не стала ничего отвечать на замечание варвара о том, что случилось. Не считавший никого, кроме, пожалуй, имперцев достойными даже упоминания, Ветрис расценивал самопожертвование одного из тхади, как обычное взрезание глотки жертвенному бычку.
— Ничего особенного, — тихо повторила Лаитан в спину варвару, с брезгливым и расстроенным видом рассматривающим Морстена.
— Владетельница, ты что-то спросила? — повернулся он, почёсывая переносицу.
— Где ты был, будущий муж и правитель Империи? — с изрядной порцией издёвки во властном голосе осведомилась она. Варвар понял по её взгляду, что приукрасить или солгать у него не выйдет.
— В гостях у наших союзников, — ответил Коэн, пока Лаитан, не мигая, рассматривала его лицо. Ветер трепал ее волосы, неровной линией падающие на плечи и на лицо. Мать матерей коротко кивнула, не получив и десятой доли сочувствия, какое варвар отмерил Киоми. Она нравилась ему не больше, чем он ей. Впрочем, Медноликую принято было бояться, а не любить.
Рядом с Лаитан встали высокие худощавые люди, закутанные в красно-черные одежды. Один из них, стянув с лица повязку, ступил вперёд и посмотрел в глаза Лаитан. Долго, пристально, будто пытаясь в них что-то отыскать, знакомое только ему одному. Затем мужчина отступил назад и сказал:
— Они вернутся. И тогда уже не справятся никакие травы и заклинания. Ты и твои люди принесли проклятие в наш дом, но мы были готовы.
— Вы ждали нас? — немало удивилась Лаитан.
— Не тебя, но тех, кто идёт к океану, — сказал человек и зашагал прочь, предоставляя остальным выбор: следовать за ним или нет.
— Следуйте за ними, — хрипло сказал Морстен, приподнимая голову. По его натужно покрасневшему лицу можно было понять, что в ближайшее время рассчитывать на боевые навыки повелителя не приходилось. Тхади быстро переложили своего господина на плащ, и рывком подняли. Гравейн закусил губу. — Лаитан. Следуй за ними. Не спорь. Дорога к отцу лежит через горы. Кто знает их лучше горцев?
Ветрис презрительно хмыкнул, но внутри согласился с Темным. После увиденного им в пещерах варвар был готов прозакладывать связь с Сердцем, что горцы не так просты, как хотят казаться. «Может, и правда они — потомки изгнанников из Империи? — подумал он. — Тогда можно попробовать сыграть на этом».