Тарантелла
Шрифт:
– Что ж, она меня любит, это естественно. У неё никого, кроме меня, нет. А о матери, может, она и говорила, да вы не поняли. А если не говорила, это тоже естественно: упорные умолчания лучше всего передают глубокие потрясения, это надо понимать.
– Я понимаю, - уверяет Адамо.
– Но вот ведь и домогательства - тоже потрясения, а о них она рассказывала очень много. Ровно как о вас. Может, потому, что в связи с вами?
– Да, тогда и начались её жалобы на мои... домогательства, - подумав, подхватывает приезжий это знакомое ему понятие и новое для него слово, - после моих объяснений, что такое половое созревание. К тому же девочка насмотрелась телевизор, там часто такое показывают, слишком часто, будто хотят внушить отвращение к телу. Потом по подсказке телевизора подглядывала за мной в душе. Как правильно ударение - на
Приезжий показывает - как именно наказал: похлопывает по стойке ладонью. Наказанная тихонько подлаивает ударам из-под стойки.
– А она рассказала в школе, что я пытался её изнасиловать. С такими подробностями, что школа подала в суд. Вот там и было доказано, что так развивается её старая болезнь. В этой фазе мания побега сливается с манией насилия. Мне, иностранцу, пришлось на суде сложновато...
– Мания, - морщится Адамо, ему не нравятся хозяйские похлопывания приезжего по его стойке, - может, у этой мании есть всё-таки основания? Не только то насилие, которое вы применяете, догнав её... Я имею в виду, не изъясняетесь ли и вы метафорами, не изгнание ли этот побег? В конце концов, чтобы её догонять, надо же, чтобы она перед тем отчего-то вдруг убежала.
– Молодой человек!
– укоризненно качает головой приезжий. Султанчик на его шляпе удваивает амплитуду качания, удваивая и степень выразительности движения.
– Оставьте эти намёки. Она бежит не вдруг, и не на авось. Она всегда продумывает маршрут, легенду, подбирает соответствующий багаж. Обнашивает вещи, вживается в придуманный сюжет... Привыкла к основательной научной работе. К солидной подготовке. Ничего не забывает: карты, документы... С ксероксом это просто. Это вообще не так сложно, как кажется, если привыкнуть. Что ею движет? Надвигающийся приступ. Хотя она ещё не знает о нём, но уже предчувствует надвигающееся будущее, боится его, и оттого уже сейчас двигается. Она полагает, что уклоняется, бежит от него, но таким образом она сама движется ему навстречу. Отталкивая её от себя, будущее привлекает её к себе. Она полагает, что бежит от себя, а бежит к себе. Получается - туда и одновременно сюда, но так ведь и все побеги, и потому раз за разом - и пожалуйста, в конце концов и к ним можно привыкнуть. Привычка упрощает всё дело, превращает его в занятие, и теперь его можно делать основательно. К несчастью, она же и усложняет борьбу с болезнью. Чем основательней движение к будущему приступу, к финалу, пусть даже он грозит смертью, тем оно неуклонней. Привычка к такому движению делает и финал привычным, и оттого вдвойне привлекательным. Угрозой смерти отталкивая от себя, он ещё больше подталкивает к себе, привлекательность финала дополнительно усиливается отталкивающим видом смерти. Скажете, разве не ясно с самого начала, что от такого финала, как и от себя самого, не убежишь, стало быть, и бегать вовсе незачем? Я вам отвечу: конечно, каждый раз это, к счастью, становится очень ясно, возвращалась же она так или иначе каждый раз домой... По крайней мере - до сих пор. Но, к несчастью, каждый же раз это и забывается.
– Как же вам при такой тщательной подготовке к изгна... к побегу удаётся её разыскивать?
– недоверчиво косится Адамо.
– По-разному. На этот раз сыскать было нетрудно. Аэропорт, билет на её имя в Roma. Rent a car, "Фиеста" на её имя. Её кредитная карта. Бензоколонки в Potenza, Benevento. Сложность в том, что везде приходится всё объяснять, но я уже привык. В такой глуши найти её проще, многим oна бросается в глаза. В Лурде было сложней, там слишком много туристов.
– Паломников, - поправляет священник.
– Да и у меня всегда есть время подготовиться. Как только она теряет аппетит - я уж знаю, что нам предстоит.
– Вам следовало не готовиться, а накормить её, - указывает Адамо, - пусть и насильно. Поощрять болезнь преступно, даже если она привычна. А так - чего ж удивляться, если и школа, и суд решат, что вы намеренно устраиваете всё это. Что вам просто нравится этот... сыск, потому что вам самому хочется подвигаться туда-сюда.
– Вот-вот, когда я завожу разговор про еду, она и кричит о насилии. Да и телевизор уверяет, что голодание полезно, а с ним не поспоришь. Он внушает отвращение к еде, показывая очень большое количество еды, насильно привлекая к ней - отталкивает от неё.
– Лурд...
– мечтательно удивляется padre.
–
– Телевизор, молодой человек, снова телевизор, - внушительно говорит приезжий. Padre совсем не нравится такое обращение к нему, но он лишь смиренно опускает глаза перед мирской близорукостью.
– Она видела ваш город в передаче про тарантеллу. И слышала подробный рассказ о симптомах болезни, похожей на её болезнь. Не вы ли, молодые люди, давали интервью для этой передачи? Вот вы, signore padrone, вы не играете на скрипке?
– Так вот где она видела плёнки времён дуче!
– не отвечает на вопрос Адамо.
– Да, нам тут известны все эти симптомы, - радуется padre.
– Мы тоже к ним привыкли, и потому не сразу обратили на них внимание. Наша Мадонна Сан Фуриа именно так и бежала, по слухам, от язычника-мужа.
– А я слыхал: от папочки, который изнасиловал её и сотворил себе в один замах внука и сына в одном лице, - возмущается Адамо.
– Зачем вы занимаетесь цензурой, причёсываете факты, santone?
– Я знаю только, что она бежала с сыном, - поджимает губы священник.
– В церковных документах слухи не фиксируются.
– Конечно, - соглашается Адамо.
– Слухи так ненадёжны. Зато к документам доступ надёжно преграждён. Чтобы подогреть нездоровый интерес к ним... И сделать рекламу вашему промыслу, padre. А ведь реклама - тоже насилие, и изощрённейшее. Но вам ведь не привыкать его применять, это верно. Зачем, кстати, вам, signore, догонять её и возвращать насильно домой, если она всё равно в конце концов возвращается сама? Ведь она уже не работает, по вашим словам, так пусть себе и бегает.
– Но кто-то же должен быть рядом с ней, чтобы... по-человечески поддержать в трудное время! Кроме меня, у неё никого, - объясняет приезжий.
– Вам трудно понять такое, у вас, наверное, тут много родственников, друзей... Нет, молодой человек, я никогда не применяю насилия, я просто сопровождаю её во всех её блужданиях. Разве я ей не отец? Значит, все её скитания - мои скитания, а в моём возрасте они уже трудно даются, несмотря на известную привычку. Бывает, нам с ней приходится преодолевать большие расстояния. Ведь она не задерживается надолго на одном месте, переночует - и дальше, пока не почувствует себя лучше. Должно быть, она уже и отсюда собиралась бежать? Опуститься ещё дальше на юг, а может, подняться назад на север... Да что-то, наверное, задержало. Задержка - большой минус, она тормозит естественное преодоление кризиса. Зато, конечно, при задержке её легче сыскать, это большой плюс.
– Большой, - хмыкает Адамо.
– А cыскав её, вы случайно не создаёте сам эти минусы, чтоб получать и дальше плюсы? Чтоб, скажем, подольше её догонять... погонять? Зная это, она и таскает с собой пистолет, для защиты в дороге не от кого-нибудь - от вас. Она, кстати, говорила, что вы, может быть, и не отец ей. Что отыскать, установить настоящего отца вообще невозможно. Конечно, для вас это минус, но ведь вместе с тем и плюс, нет? Можно одновременно обращаться с нею как со своей и как с чужой... девочкой.
– А вы, вы не создаёте минусы и плюсы одновременно?
– мягко парирует приезжий.
– Разве одни из вас не гнали её отсюда, а другие не задерживали её тут своими... домогательствами? К сожалению, так получается всегда, но поэтому, к счастью, у меня есть опыт. Пистолет же она хочет использовать для защиты от себя, бедная девочка. В Амстердаме, например, его выдернули из её рук в последний миг. Послушайте, я ведь говорю, ей нужна поддержка, а не задержка. Может быть, я позабыл ваш язык и неточно выражаюсь, но ведь это так ясно: если задерживать движение тела, набравшего скорость, оно будет вырываться. Судя по тому, как она выглядит, так и произошло. Похоже, с ней тут обращались, как нигде. У вас, наверное, принят особо почтительный уход за больными... У меня впечатление, что её у вас шлёпали не только по попо.
– Я лично был уверен, что она нуждается в другом уходе, - смущается Адамо.
– Мне казалось, что задержаться ей просто необходимо. Я учился хорошо, а на ней ясно написаны все признаки... Да она и сама утверждала, что болеет астмой.
– И это правда, - подтверждает приезжий.
– Первый побег, тогда её вернули домой лопнувшие шнурки на ботинках, кончился простудой. А потом хроническая пневмония и теперь вот...
– А теперь вот рюкзачок, - старается компенсировать своё смущение Адамо.