Тарантелла
Шрифт:
Пока она соображала, в чём цирюльник успел перед нею провиниться, он подкатился совсем близко и развязно завел руку ей за спину. Извинение оказалось предупреждением. Она дрогнула, ощутив на своём крупе чужую горячую ладонь, и на ещё нывшем крестце чужие пальцы. Вышло так, будто он её подтолкнул: она невольно шагнула вперёд, внутрь. А он, втолкнув её, сразу прикрыл за нею дверь. Она, наконец, сообразила, что это простая мера безопасности, чтобы не впускать внутрь жар с площади, и ничего больше. Но всё равно это ей понравиться не могло. Особенно - прикосновение горячей ладони. И поэтому она заговорила резче, чем намеревалась.
– Где ж тут у вас найдёшь тень? Разве что в церковь загнать.
Она не узнала своего
– Вы остановились в гостинице? Надолго к нам?
– продолжал цирюльник. У него были весёлые, нахальные глаза, когда он смотрел на неё. И серьёзные, когда он поглядывал на тех четверых.
– Зависит, - выдавила из себя она, переводя дух. И продолжила скороговоркой, то ли подхватывая его манеру, то ли потому, что уже не в первый раз говорила это: - Как дело пойдёт. Я, собственно, к вам с вопросом. Вы, конечно, всех тут знаете, работа у вас такая, да? А я собираюсь делать свою работу, познакомиться с обычаями, обрядами, поглядеть на местные ремесленные изделия, их обычно называют народным искусством, поискать старинные предметы обихода - какой-нибудь антиквариат. И ещё - фольклор, песни-танцы. Я хочу встретиться с местными музыкантами, теми, у которых побольше знаний и опыта.
Ощущение повторяемости, занудного возвращения одного и того же, с каждым новым повторением укреплялось. Так с каждым новым махом убыстряется движение качелей, и с каждым убыстрением преодоление пространства даётся качелям проще. Но вот тут уж точно - ничего сверхъестественного, спохватилась она. В прошлый раз это было ни во сне, ни за двадцать лет, ни в другой жизни: всё это ты, милая, говорила несколько минут назад очкастому мерину. А он, как он возмущался, когда решил, что его подбивают на донос! Точно, этот Шпион Энциклопедии успел забежать вперёд, сострочил кляузу. А сам ведь предлагал ей пожаловаться тут на него!.. Хороша бы она была, если б последовала такому cовету.
– Виноват, опыта в чём, синьора?
Цирюльник сверх меры откровенно осмотрел её голые ноги, просто нахально: снизу доверху. От его ухоженных усов дохнуло одеколоном.
ВТОРАЯ ПОЗИЦИЯ
– Кажется, вы что-то сказали?
Уже почти справившись с головокружением, она постаралась точно отмерить ему сдачу: выговорить эти слова эдак пренебрежительно-любезно и сопроводить их точно тем же, откровенно хамским взглядом на его обвислое брюшко. Вышло желчней, чем хотелось.
Пока она занималась таким важным для себя делом, в соседней комнате произошли перемены. Один из близнецов поднялся из-за стола и направился к ней.
Даже и не поворачиваясь в ту сторону, она видела всё: не с возрастной врождённой сутулостью, он двигается на несгибающихся коротких ногах коряво, как чёрный горбатый паук. Нет, не двигается - надвигается на неё, с приближением увеличиваясь в размерах, то есть, как бы выходя, выдвигаясь во всех направлениях за пределы поля её зрения, а значит - одновременно исчезая. Точно так исчезал тот одинокий прохожий в платановой аллее, только этот - в другом порядке, в перевёрнутом, вывернутом в третьем, глубинном измерении зеркальном отражении: лицом к ней, а не спиной. Забыв об обороне себя от наглого цирюльника, она попыталась глянуть на этого, упорно надвигавшегося на неё, так же в упор. И не смогла повернуть туда глаза.
Но вынужденная
продолжать прямой осмотр почти касающегося её обвислого брюшка собеседника, она и углами глаз отлично видела глубокую тень под козырьком посеревшей чёрной кепки того, другого, складки привычного молчания по обе стороны его крепко сжатых губ. Измятые брюки, мешковатые от глубоко засунутых в карманы рук. Будто обсыпанный пылью выгоревший пиджак. Взлохмаченные тысячами стирок манжеты рубашки, впившийся в кирпичную шею воротничок, особенно ясно - с коричневыми подпалинами пуговицу и нависшие над нею носорожьи складки шейной кожи.Дистанция между нею и подступающим к ней сокращалась стремительно. Вот, уже видна окрашивающая его щетину седина, или забившаяся в неё жёлтая пыль. Она бы не поверила, если б ей сказали, что когда-нибудь она без вспомогательного прибора сможет увидеть столько подробностей. Да и сейчас предпочла бы верить, что эта пыль - не на его щеках, на её очках.
Что ж, светофильтры вполне способны дать картину глубже, чем она есть. Открыть в ней глубины, полные томительных значений: погрузить происходящее днём в зеленоватые воды глухой ночи, подступившие к глухому переулку, к чёрному тупику, в который задвинута одинокая женская фигура. Обнаружить за козырьком, этим отлично видимым рогом, невидимый другой, втрое толще и крепче, хотя он и сделан из мельчайших колебаний воздуха, из беззвучных слов, из молчаливых опасений: из ничего. Всё так, выставив и невидимый рог, с подчёркнутой беззвучием неумолимостью приближения, надвигающийся на неё задвигал её в безвыходный тупик - каменный мешок - и вместе с тем исчезал. И в животе у неё, как тогда ночью в душе, теперь можно поставить в этом слове оба ударения сразу, одновременно сжалось, оборвалось и нависло над лонной костью, будто этот невидимый рог уже погрузился в её чрево. И она, наконец, испугалась по-настоящему. В затылке застучала кровь. Из-под волос вытек на шею, и стал продвигаться ниже, пока не застыл между лопатками, липкий пот.
В следующий, такой же тягостный, но так отделённый от предшественника миг, будто никакой связи не было между ними, и само свойство одного мига перетекать в другой будто никогда не существовало - она всё же поняла, что идут не к ней, а мимо. Точнее, сквозь неё. Просто к выходу, но так, словно её, стоящей на пути, здесь нет. Её здесь нет, хотя она тут: её попросту не видят эти слепые пуговки под козырьком кепки. И она проделала то единственное, что вытекало из этого: уступила дорогу, сошла с прямой линии носорожьего пути. Шаг в сторону от линии - и идущий действительно прошёл мимо, протиснувшись в образовавшуюся между её бедром и животом цирюльника щель. Коротко поддало чужим потным духом, но воздух и не шевельнулся, будто прошедший мимо и был только дух.
Она не обернулась, чтобы посмотреть, как этот дух вытекает наружу, на площадь. Ей и в голову это не пришло, потому что в тот же продлённый миг, она и мигнуть не успела, поднялись и трое его близнецов. Словно они только ожидали результатов первой попытки, чтобы последовать за братом, так же молча, как и он. Брат брату в затылок, все один к одному малорослые и без возраста, три чёрных тарантула. У всех узкоплечие пиджаки, руки в карманах штанов, впившиеся в шеи воротники рубашек и крепко сжатые губы. Миг всё ещё тот же - а они уже рядом, они тут.
Снова пахнуло потом, но уже сильней. И продлилось это втрое дольше, так что внутрь успел проникнуть жидкий воздух снаружи и пришлось разок его вдохнуть, сделать этот ничуть не облегчающий, тягостный глоток. Она и сейчас не обернулась, прекрасно зная, как они выглядят сзади: точно так же, как тот прохожий с горбатой паучьей спиной, исчезнувший в платановой аллее. Вот за последним из близнецов закрылась дверь. Для того, чтобы понять это, тоже не нужно оборачиваться. Это можно почувствовать и лопатками: дверь отсекла наружный жар.