Талисман
Шрифт:
— Ур-ра!
Великая немота гор равнодушно глотает этот комариный писк. До меня вдруг доходит: наше путешествие больше не похоже на игру, оно становится серьезным. Я невольно оглядываюсь: там где-то мама, она не пустила бы нас, если б это было опасно.
Но позади только горы, они бредут за нами стадом слонов, сутуля исполинские спины. И это почему-то успокаивает меня. Что ж, решаю я, ведь это наши ручные, добрые слоны.
Правда, игра в слонов тут же и кончается: новый склон в злющих колючках, набитых саранчой с ятаганами. Шагнешь, а они — фр-р! — так и брызнут по сторонам, а с ними еще всякие, мирные и немирные.
Мы взбираемся выше, выше, пока не высунут шершавые спины камни — один, другой, третий, а там забугрится отрог. Разбойничьим
Вот, наконец, и вершина в узорчато-ржавых пятнах лишайника. Блаженно сидеть тут, на ветерке, повторяя глазами проделанный длиннющий путь. Дивно меняет все взгляд сверху!
Близкие скалы смотрятся сваленными в кучу дряхлыми камнями. Колючки враз убирают когти. А ниже легло яркое молодое пастбище. Зелеными мериносами разбрелись по нему деревья, привязанные длинными веревками тропинок. Неужто это к их тени царапались мы по крутизне?
Далеко-далеко внизу река. Нет, не река, отсюда она обыкновенный болтунишка-арык, который перешагиваешь, не замечая.
Так, посмеиваясь, смотришь вниз, пока не отдышишься, не уймешь дрожь в коленках. Потом поднимаешься (обязательно почему-то встаешь) и смотришь, смотришь, что там дальше? А дальше, насколько хватает глаз, горы. И вершины, вершины — намного выше нашей.
И гаснет короткое торжество — быстро, как и этот день в горах. Потянет вдруг вниз, к жилому теплу.
Спускаемся торопливо, потеряв интерес ко всему вокруг. И спиной чувствуем: холодно, отчужденно замыкаются за нами огромные немые пространства. А глаза льнут к кишлаку, к его вечерним дымам, и уши, горячея от натуги, ловят едва пробившийся уютный лай собак. И какая это радость — отыскать меж других садов свой квадратик с зелеными комочками деревьев и среди них черную орешину, распушившуюся клушкой. Различить пляшущий огонь, то и дело заслоняемый чем-то темным, неясным, и догадаться: это же бабушка готовит в казане ужин! А вон за столом еще фигурка с насекомьими лапками, высекающими белые искры. Неужели это видно, как мама, работая, переворачивает страницы?! А по тропе к саду быстро продвигается отец — ярким пятнышком желтеет его этюдник.
Я всматриваюсь в ожившую реку и вижу белые гребешки и среди них горошины камней. Почему-то мне приятно, что река безголосая. Но она все ближе и подает, наконец, голос — не сильнее пчелиного гудения. Оно растет, наливается силой, пока не ворвется в уши грохот бессонного движения. И это единственный звук, без которого я с удовольствием обошлась бы сегодня, как обхожусь без вечернего ледяного умывания с плоского камня, услужливо нависшего над струей…
Следующие дни мы проводим у сайчика. Слабенький, говорящий шепотом, он несмело приближается к реке. Пойдет и остановится, оробев, и копится в прозрачный омуток — смелости набирается, чтобы шагнуть дальше. Живут по берегам сайчика тихие существа. Редкой красоты стрекозы планируют с цветка на цветок, сами похожие на блуждающие цветы с изумрудными или синими, а то и коричневыми лепестками. Подставив солнцу лимонные животы, положив змеиные головы на камень, спят в вольных позах желтопузики. Мы тоже лениво греем бока на соседних камнях. И в пол сонного глаза наблюдаем кипучую жизнь омутка. Теплую, неторопливую воду сайчика обожает лягушечья мелкота. Они тут отращивают себе потихоньку ноги — сначала голенастые задние, потом передние, избавляются от тритоньих хвостов и, освоивши сухопутную жизнь на родных берегах, вприпрыжку отправляются дальше — искать лягушиного счастья по свету.
Этих мы ловим десятками и уносим в сад. Так что путешествие свое счастливчики начинают по воздуху. В саду, повыпрыгнув из банки, они колонистами заселяют новые места и шуршанием и прыганьем в вечерней траве отставляют от ума бабушку, до смерти боящуюся змей.
Что сделалось бы с ней там, в скалах, где жутко свищет ветер и все чудится за спиной чей-то подсматривающий глаз?
Где круглую тень под камнем с готовностью принимаешь за свитое для броска змеиное тело (мы и вправду нашли там старую кожу змеи — прозрачную, распавшуюся в руках пленку).Как хорошо, уютно думается мне в постели под вечернее «тпру-у-у» сверчков, как хорошо, что все уже позади: долгая вверх-вниз дорога, и тишина среди гор, и быстрые сумерки остывающего дня, уже безразличного ко всему.
Но где-то на грани сна вижу я горы, открывшиеся мне с вершины. В широких, неярких одеждах они толпятся мне навстречу. И я различаю их грубые, обветренные лица с бесформенными добрыми носами и губами…
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Вот и сегодня мы едем знакомой дорогой. Нет, не на дачу под орешину, а в степь — охотиться на черепах. Говорят, они под своими панцирями нежнее молодых курочек.
Ехать мы собирались с Танькой. Но Таньку не пустила бабка.
— Есть черепах?! Еще этой гадости, прости господи, не попробовали.
— А мама говорит: черепаховый суп королям подавали!
Бабка совсем обиделась.
— Твоя мама человек науки, ты меня с ней не ровняй. Она с узбеками общей ложкой из одной посудины шурпу хлебает, а мы к этому непривычные.
— Баба, пусти, а? — Танька тужилась выдавить хоть слезинку. — Я не за черепахами, я прокатиться…
— И не думай! Делов полон рот, некогда по степям прохлаждаться!
Бабка сновала взад-вперед (выстрелами били по ее пяткам шлепанцы) и ворчала:
— Тварь непотребную за курицу считать! Королям и тем спокою нет. Хоть в могиле, а разыщут, волоски последние, прости господи, повыщиплют, на сантиметры всего разметят. Тьфу!
Во-он чего приплела!
Ученые и правда сделали открытие во время недавней археологической экспедиции. Дома у нас только и было разговоров, что об этих их невероятных результатах. Была вскрыта усыпальница Гур-Эмира, там в самом деле покоился прах Тамерлана! Археологи доказали это, обнаружив на черепе несколько не истлевших еще рыжих волосков, а главное, потому, что одна нога у скелета оказалась короче другой.
Видно, это Танька просветила бабку после моих рассказов. Стоило стараться! И я пригласила ехать Вовку. Назло бабке и этой разбавленной француженке, которая не могла расстараться на одну-единственную натуральную слезу из своих прекрасных глаз. Вовка вспыхнул и засобирался, хотя Танька грозила, что мать его не пустит.
Она пустила! Пришла с дядей Мишей, веселая, в том открытом платье, и пустила. Сначала, правда, всполошилась:
— Та я ж черепах видеть боюся! А то у руки брать. Закусают! — И посмотрела на дядю Мишу глазами испуганной синеглазой девочки.
Дядя Миша засмеялся, а мы с Вовкой дружненько закричали:
— Не закусают! Они не кусачие, скажите ей, дядь Миш.
И она махнула на нас рукой. Только заставила Вовку поклясться, что в дом этой нечисти он не принесет.
Вот когда из Таньки полились слезы — полновесные, заметные и невооруженным глазом. Так пошутил про них дядя Миша.
Он живет у бабки, пока в командировке. По секрету мы знаем от Вовки: он военный инженер, специалист по минам и приехал в наш город на оборонный завод. Ночует дядя Миша в коридорчике, на сундуке. Ему вполне хватает сундука и приставленной в ноги табуретки. Платит он бабке сухим пайком.
В коридорчике теперь пахнет дорогими папиросами, ваксой и одеколоном. И вообще, в доме приятная суета: Танька с Вовкой по очереди драят мелом пуговицы на дяди Мишином кителе. Вовкина мать наглаживает ему рубашки, бабка без конца ставит самовар. Только свои узкие сапоги дядя Миша чистит собственноручно, никому не доверяет этого ответственного дела.
… Мы стоим с Вовкой в кузове, приклеившись пятернями к кабинной крыше. Солнце придерживает меня сверху, положив на плечи горячие ладони. И еще я все время чувствую Вовкин локоть и худое плечо, твердеющее, когда машину заносит и я валюсь в его сторону.