Талисман
Шрифт:
Но ни краб, ни мираж тут ни при чем — это было ясно, как Божий день.
Песок закрутился ещё быстрее, звук усилился, наводя Джека на мысль о статическом электричестве, опыты с которым он проводил прошлым летом. Однако больше всего звук напоминал долгий и тягостный вздох, последний вздох умирающего.
Все больше песка приходило в движение. Затем возникла воронка, напоминающая туннель в Ад. Она то появлялась, то исчезала, появлялась, исчезала — и опять появлялась. Чем шире становилась воронка, тем отчётливее по её краям проступали буквы: С, потом СО, потом СОЧНЫЕ ФРУКТЫ, прочитал он.
Песок завертелся быстрее, ещё быстрее, с невероятной скоростью. «А-а-а-а-а-х-х-х-х-х-х-х», —
Джек вновь побежал не оглядываясь. Он откидывал волосы со лба, и в широко распахнутых глазах пульсировал страх.
Джек быстро проскочил веранду гостиницы. Здесь обстановка явно не располагала к беготне. В холле было тихо, как в библиотеке; серый свет струился сквозь высокие окна, освещая потёртые ковры. Джек прошёл мимо конторки и столкнулся с внимательным взглядом дневного клерка. Клерк не сказал ни слова, однако уголки его рта дрогнули в молчаливом неодобрении. Этому мальчишке ещё бы вздумалось бегать в церкви! Огромным усилием воли Джек заставил себя спокойно подойти к лифту. Он нажал кнопку, спиной ощущая, как клерк буравит его взглядом. «Этот человек улыбнулся только раз за все время — когда узнал мою мать», — промелькнуло в сознании Джека. Да и та улыбка была лишь данью вежливости.
— Я думаю, каким нужно быть старым, чтобы помнить Лили Кэвэней, — сказала мать Джеку, когда они остались в номере одни. Ещё не так давно её узнавали все — ведь за двадцать лет она снялась в пятидесяти картинах. Её называли «Королевой кинематографа», сама же она шутила — «милашка из мотеля». Шофёры такси, горничные, официанты — все они мечтали получить её автограф! Сейчас все это ушло в прошлое.
Джек переминался с ноги на ногу, ожидая лифта, а в ушах у него звенел голос, доносящийся из воронки в песке. На мгновение он увидел Томаса Вудбайна, милого важного дядю Томми Вудбайна, одного из своих опекунов — нерушимого, как каменная стена, и все-таки погибшего на бульваре Ла Синега, чья вставная челюсть валялась в двадцати футах от тела. Он вновь нажал кнопку.
Скорее же!
Потом ему померещилось кое-что похуже: его мать, поддерживаемая двумя невозмутимыми мужчинами под руки, садилась в ожидавшую её машину. Внезапно Джеку захотелось в туалет. Он стал колотить в кнопку всей ладонью, и невзрачный человек за конторкой издал удивлённый возглас. Джек сдавил другой рукой некое место пониже живота, чтобы уменьшить давление мочевого пузыря. До его слуха донёсся звук опускающегося лифта. Мальчик закрыл глаза и плотно сжал коленки. Его мать выглядела неуверенной в себе, растерянной и смущённой, а мужчины заталкивали её в машину. Но Джек знал, что это происходило не на самом деле: это были воспоминания — часть одного из снов — и это происходило не с матерью, а с ним самим.
Когда раздвижные двери лифта сомкнулись за его спиной, он взглянул на своё отражение в запылённом зеркале. Эта сцена семилетней давности вновь овладела его сознанием, и он увидел жёлтые глаза одного из мужчин, почувствовал на себе руку другого, тяжёлую
и бездушную…Это невозможно — сон наяву! Он не видит глаза мужчин, меняющиеся от голубого к жёлтому; его мать красива и добра к нему; бояться нечего; никто не умирает; и только чайка представляет опасность для моллюска. Джек закрыл глаза, и лифт начал подниматься.
Эта штука из песка смеялась над ним.
Двери лифта раскрылись, и Джек вышел. Он миновал закрытые шахты других лифтов, повернул налево и помчался по коридору к своей комнате. Здесь его бег выглядел менее неуместно. Они занимали номера 407 и 408 — две спальни, маленькую кухню и гостиную с видом на океан. Его мать раздобыла где-то цветы, расставила их в вазы, рядом поставила маленькие фотографии в рамочках.
Джек в пять лет, Джек в одиннадцать лет, Джек, ещё младенец, на руках у отца. Его отец, Филипп Сойер, за рулём старой развалюхи, вместе с Морганом Слоутом едущий в Калифорнию. В те времена они были настолько бедны, что часто ночевали в машине.
Джек распахнул дверь гостиной в номере 408 и позвал: «Мама! Мамочка!»
Его встретили цветы и улыбающиеся фотографии, но ответа не последовало. «МАМА!» Сзади захлопнулась дверь. Джек почувствовал холодок внизу живота. Он выскочил из гостиной в большую спальню справа. «МАМ!» Другая ваза с высокими яркими цветами. Пустая постель выглядела, как насмешка. На столике батарея пузырьков и бутылочек с витаминами и всякой всячиной. Джек обернулся. В окне спальни мелькали какие-то тени.
Двое мужчин из автомобиля — ни их самих, ни машину Джек описать бы не смог, — и они тащат его мать…
— Мама, — заорал он.
— Я тебя слышу, сынок, — донёсся до него из двери ванной голос матери. — Что стряслось?
— Ох, — выдохнул он, и почувствовал, как все тело расслабляется. — Ох, извини! Я не мог понять, где ты…
— Принимаю ванну, — рассмеялась она. — Готовлюсь к ужину. Надеюсь, возражений нет?
Джек понял, что ему незачем идти в ванную. Он упал в одно из расшатанных кресел и с облегчением смежил веки.
С ней все в порядке.
«ПОКА все в порядке», — прошептал приглушённый голос, и он вновь увидел воронку в песке.
В семи или в восьми милях по прибрежному шоссе, как раз около универсального магазина Хэмптони, они нашли ресторанчик под названием «Царство омаров». У Джека осталось сумбурное впечатление от прошедшего дня — он уже начал забывать о случившемся. События на пляже оставили лишь слабый отпечаток в его памяти. Официант в красном пиджаке с жёлтой эмблемой на спине, изображающей омара, проводил их к столику у длинного узкого окна.
— Мадам желает выпить? — У официанта было каменное выражение лица уроженца Новой Англии, и Джек, взглянув на свой спортивный костюм и отлично сшитое выходное платье матери (от Хальсона) сквозь призму этих водянисто-голубых глаз, почувствовал, как в нем закипает бешенство. «Мама, если ты на самом деле не больна, какого дьявола мы здесь делаем? Это же кошмарное место! Этою безумие! О, Боже!»
— Принесите мне бокал неразбавленного мартини, — сказала она.
Официант приподнял брови.
— Мадам?
— Лёд в стакане. Маслина во льду. Охлаждённый джин поверх маслины. Итак, вы можете это подать?
«Мамочка. Боже мой, разве ты не видишь его глаза? Ты кажешься себе очаровательной, а ему кажется, что ты насмехаешься над ним! Разве ты не видишь его глаза?»
Нет. Она ничего не видела. И эта ненаблюдательность у неё, которая так обострённо чувствовала людей, легла ещё одним камнем на сердце Джека. Мать уходила… во всех отношениях.