Чтение онлайн

Из тумана вдруг возникла арба. Это был Алайг.

– Что с тобой, Хусен? – удивленно спросил он. – А где твои арбы?

Хусен, не отвечая, побежал дальше.

– Куда ты? – крикнул Алайг.

– Надо доложить о пропаже!

– Подожди, расскажи толком, что случилось, – остановил его Алайг. А выслушав Хусена, покачал головой: – Ну как же ты недосмотрел! Сейчас по дорогам рыщут тысячи голодных людей: армян, турок. Война многих разорила. Они все теперь как волки, только и смотрят, чем бы поживиться. И не делай глупости, не говори никому. Тебе же достанется.

– Так воров еще можно нагнать. Далеко они не

уехали…

– Поверь мне, погоня ничего не даст. А тебя арестуют…

– За что арестуют?

– Скажут, продал лошадей. Неужели, думаешь, поверят, что украли? Нет, Хусен, тебе надо уходить от беды.

Хусен стоял в оцепенении и с падеждой смотрел на Алайга. А тот продолжал:

– Пробирайся домой. Иди все вперед, дойдешь до Батуми. Оттуда поездом поедешь в Баку. А из Баку до наших мест поезда в день по нескольку раз ходят. С божьей помощью будешь дома. – Алайг посмотрел на Хусена и полез в карман. – Вот возьми пять рублей. Будут у тебя деньги – вернешь моей жене.

Тяжелым был путь Хусена домой. Ползи он всю дорогу на коленях – и то было бы легче. Как только не ехал: на крыше, в тамбуре, в багажном ящике под вагоном. На одной станции его поймали и потребовали документы, но удалось улизнуть. Дважды в погоне стреляли из нагана, слава богу, уцелел.

Разве не удивительно, что в первый миг появления дома он своим измученным видом поверг Кайпу в слезы.

А знай она обо всем, что довелось пережить ее сыну, и сейчас бы еще плакала. На радостях, что видит Хусена, мать ни о чем не спросила, а он не сказал ей, почему сбежал.

Согретый домашним теплом и уютом, Хусен привалился к подушкам на нарах и тотчас задремал. Но скоро сварилась курица, и Кайпа разбудила его поесть. Однако усталость брала свое, и, как ни голоден был Хусен с дороги, он, почти не притронувшись к еде, снова уснул.

Еще не рассвело, когда мать вторично подняла сына.

– Вставай, родной, вставай, – ласково приговаривала она, склонившись над ним и гладя его по плечу, – тебе пора уходить из села. Не приведи бог, нагрянут эти гяуры… У дяци отоспишься. Там ты будешь в безопасности… гяуры… У дяци отоспишься. Там ты будешь в безопасности…

Пока Хусен поднялся, на улице было уже почти светло.

– Э-эх, – покачала головой мать, – тебя и теперь, как маленького, не добудиться! Уже, видишь, рассветает. Уходить сейчас опасно. Куда бы мне тебя спрятать? Может, добежишь до Исмаала, пока еще на улицах никого нет?

– Да ничего, нани! Останусь я лучше дома. Может, на этот раз обойдется.

По правде сказать, Хусену очень хотелось остаться и как-нибудь дать знать Эсет, что он дома, что вернулся. А в Ачалуки еще успеет…

Тайком от матери Хусен послал к Эсет Султана. Очень скоро за плетнем мелькнуло ее белое платье, цветастый шелковый платок и выбившиеся из-под него завитки волос. Перед Хусеном сверкнули знакомые синие глаза.

С минуту юноша ничего не видел, кроме этой бездонной синевы, застывшей перед ним в испуге и удивлении.

Они долго молчали, глядя друг другу в глаза.

– Совсем вернулся? – спросила наконец Эсет. – Не уйдешь больше?

– Не уйду, Эсет. Только смотри, никому не проговорись, что я здесь. Ладно?

– Ладно, никому не скажу, – кивнула она, хотя на лице ее было написано удивление: отчего, мол, нужно скрывать такую радость?

Снова помолчали.

– Хусен, –

заговорила первой Эсет, – а я выучила для тебя песню. И никому ее не играла. Ждала тебя.

Хусен счастливо улыбнулся, но потом вдруг погрустнел.

– Спасибо, Эсет. Только где я послушаю твою песню? К вам мне пойти нельзя, у плетня начнешь играть – тоже беды не миновать. Услышат, придут, а мне сейчас надо остерегаться людей…

– Я вечером поиграю, – сказала Эсет, – меня и раньше, когда тебя не было, всегда тянуло к плетню… Тут я часами сидела и наигрывала на гармошке. Нани сначала сердилась, а потом привыкла. Так что она и теперь ничего не подумает. Приходи вечером к плетню, туда, поближе к дому, – Эсет робко поглядела на Хусена.

Он просветлел от ее слов. Значит, Эсет помнила его, раз ходила сюда…

– Обязательно приду!

В этот день Эсет дважды под разными предлогами забегала к Кайпе. Дома никому и в голову не пришло удержать ее. Другое дело раньше, когда там были юноши, а сейчас, как думала Кабират, Кайпа одна с семилетним мальчонкой, никто не осудит Эсет за то, что навещает одинокую соседку…

Вечером, как и обещал, Хусен пришел к плетню, тихо свистнул. Не прошло и минуты – послышалась музыка. Хусену не часто доводилось слушать игру на гармошке, и потому мелодия не была знакома ему. Но она понравилась очень. Может, оттого, что играла-то Эсет?

Скоро ему уже было мало этой чудесной мелодии, хотелось видеть и слышать голос самой Эсет, не менее нежный, чем эти звуки. А вместо того вдруг загудела Кабират:

– Ты совсем с ума сошла! Чего это разыгралась на все село?

Эсет, стараясь заглушить бурчание матери, играла все громче и громче.

– Смотрите-ка вы на нее – и слушать не хочет! – не унималась Кабират.

Наконец гармошка, издав протяжно-рыдающий звук, умолкла в руках у разгневанной матери, а Эсет загнали в дом.

– Вот ты где? – сказала Кайпа, подходя к Хусену, который так и остался сидеть у плетня, погруженный в свои невеселые мысли. – А я обыскалась тебя! Идем домой!

Кайпа была очень встревожена. Оказывается, уже все село гудело. Говорили, что сын Беки сбежал с турецкой войны, продав казенных лошадей, и моздокская полиция ищет его, так как обоз тот был придан Терскому казачьему полку. Для Кайпы было новостью, что полиция ищет не Хасана, а Хусена. «Так, значит, Хасан не сбежал?» Это никак не укладывалось в голове у бедной матери. Она привыкла к тому, что все неожиданное ей преподносил старший сын! А теперь вот, выходит, и Хусен… Кайпа шла быстро, увлекая за собой сына. По пути она успела все ему рассказать.

– Ничего, – закончила мать, – одного-то я как-нибудь скрою! Вот если бы двоих – это труднее!.. Поживешь пока у дяци, а тем временем гяуры забудут о тебе.

В ту же ночь Хусен ушел в Ачалуки.

Настало лето, а о том, чтобы без страха вернуться в свое село, не могло быть и речи. За все это время Хусен только два раза побывал дома. Ходил ночами. Он бы, может, и чаще делал это, но надо было видеть, как волнуется дяци и как при его появлении дрожит от страха мать.

Между тем Кайпа боялась не зря. Полиция не забывала дороги к ее дому, а однажды, в какой уже раз не найдя своей жертвы, обозленные казаки увели с собой Кайпу и целых трое суток продержали ее в полицейском участке в Моздоке. Все допытывались, где сын.