Чтение онлайн

– В этом году подправимся.

– Не лучше ли с кем-нибудь, у кого лошадь есть, в паре наполовину сеять? Так бы оно вернее.

– Что нам полдесятины даст?

– А под кол посеешь – сорняки задавят кукурузу.

– Следить надо. Тогда и сорняк не страшен.

С минуту Гойберд молчит, потом вдруг резко бросает:

– Этот твой сискал сегодня не испечется, что ли?

Хажар тяжело поднимается и уходит в дом.

Гойберд еще долго стоит во дворе и с надеждой всматривается, не едет ли кто по улице. Неплохо бы зерно подбросить в поле на попутной арбе, а самому и пешком дойти

можно. Но, как на беду, никого не видать. «Наверно, все уже в поле», – досадует Гойберд.

Но вот наконец с сискалом в сумке и с кукурузой в талсах, что перекинуты через плечо, опираясь на кол, Гойберд вышел за ворота.

Человеку, который какой уж год не реже чем раз в неделю пешком отмеряет путь во Владикавказ и обратно, дорога до Витэ-балки вроде как и не дорога.

За отцом следует сын – поможет в поле, будет бросать зерна в ямки, глядишь, все дело быстрее пойдет. В руках у Рашида сумка, но в ней всего два сискала да щепоть соли: чего нет, того не возьмешь. В поле можно еще и крапивы нарвать: там она посочнее да и почище, чем под плетнем.

Хасан тоже выехал в поле: хоть мал, а хозяин. Возраст – не помеха, была бы лошадь.

Они с Исмаалом договорились пахать с Товмарзой, братом Сями и Элмарзы.

Товмарза поначалу заартачился.

– Да какая же это лошадь? – развел он руками, увидев у своих ворот мерина Хасана. – Шкура, натянутая на жерди, да и только!

– Поимей совесть, Товмарза, не куражься над сиротами, – пристыдил Исмаал.

Хасан хотел было от обиды повернуть назад, да удержался. Куда подашься без плуга. В селе он есть не у каждого. Элмарза дает им свой, а они за это должны вспахать и его десятину.

Всю дорогу не унимался Товмарза.

– Нно, кляча! – покрикивал он. – Она едва тащит, как же пахать-то будет?

– Еще как будет, – отрезал Исмаал, – получше твоей. Я в прошлом году пахал на ней, знаю.

– Посмотрим…

Едва перебрались через Согап-ров, увидели вдали мужчину и мальчика. Мужчина с палкой в руках, а мальчик помахивает то ли сумкой, то ли узелком каким-то.

– Сдается мне, это Гойберд, – сказал Исмаал, – походка его.

– А с чего бы он с такой большой палкой? – хихикнул Товмарза.

Хасан знал, что в руках у Гойберда не палка, но разговаривать с Товмарзой не хотел.

Скоро они нагнали пешеходов. Это и правда были Гойберд с Рашидом.

– Эй вы, идите забирайтесь на арбу, – великодушно разрешил Товмарза.

– Благодарим. Мы пешком дойдем, – ответил Гойберд.

– Что ж, тебе не привыкать.

– Ты прав, Товмарза. Мне не привыкать. А что делать? Так уж устроен этот мир: одному в нем легко, а другому трудно.

– Ладно, Гойберд, не сердись ты на этого зубоскала. Идите садитесь.

Исмаал подвинулся, освободил возле себя место. Гойберд, за ним и Рашид быстро влезли на арбу.

– А для чего тебе этот кол? – не унимался Товмарза.

– Ты ведь не вчера родился, должен бы знать, для чего. Буду под кол кукурузу сеять.

– Надо же! До чего только люди не додумаются, – усмехнулся Товмарза.

– Додумаешься, – вздохнул Гойберд, – лошади у меня в хозяйстве нет, а жить надо.

– Да какая с такого посева кукуруза?

– Осенью посмотришь. Оно правда, потрудиться

придется из рядно, но без труда и на вспаханном поле не много возьмешь.

Некоторое время ехали молча. Но Товмарзу ненадолго хватило.

– Подгони свою клячу, малыш, – высокомерно бросил он сидевшему рядом Хасану, – таким шагом мы и к полудню не доедем до места.

Мерин и правда еле плетется. Хасан злится на него: из-за проклятого столько насмешек наслушался. Мальчик хлещет коня почем зря, заодно и второго подхлестывает, хотя тот вовсе не при чем: он бы с радостью пошел быстрее, не будь у него в паре такая развалина.

– Ей бы горячую картофелину подать, вот бы рванула, – хихикнул Товмарза.

– Какую еще картофелину? – удивленно посмотрел на него Исмаал.

– Атакую. Не слыхал, чего сотворил пучеглазый Гайри? Он вез из Мочко-Юрта картофель, лошадь еле плелась, как ни подгонял ее, – не лучше этой, последний год доживала. Уже темнело, а Гайри еще только из Верхних Ачалуков выехал. Прут об нее обломал, а толку чуть. Тогда он остановил арбу, собрал сухой придорожный бурьян, разжег костер и бросил в огонь две-три картофелины.

– Зачем? – спросил Гойберд.

– Потерпи, узнаешь. Слушай дальше. Когда картофелины здорово раскалились, он вытащил их, сел на арбу, взял в руки вожжи и засунул одну картофелину под хвост лошади. Надо было видеть, как она рванула с места, прижимая хвостом картофелину, словно боялась потерять ее. Говорят, ни разу не остановилась до самого Гайрбек-Юрта.

Товмарза рассказывал и захлебывался от смеха.

– Неужели ты, Гойберд, не слыхал об этом?

– Представь себе, нет. Однако какой же правоверный решился на такое дело? Ведь лошадь – скотина бессловесная, как же можно издеваться над ней? Нет, не слыхал я о таком.

– Ты, я смотрю, не знаешь, не ведаешь о том, что в селе делается! Да и где тебе! Круглый год пропадаешь во Владикавказе.

– Что верно, то верно. Надо же как-нибудь семью кормить…

– Только хозяйство твое от этого не поправляется!

– Когда-нибудь, может, и поправится.

– Лавку тебе надо открывать, Гойберд. Большую, настоящую лавку…

– Незачем мне это, я лучше лесничим стану. Буду отбирать у людей дрова и продавать их в Моздоке. Никаких тебе забот.

Слова Гойберда задели Товмарзу за живое. На то они и были рассчитаны. Это он, а никто другой, возил в Моздок дрова, отобранные братом-лесником у людей.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего другого, кроме того, что ты слышал.

– Считай, что я тебя понял и крепко запомнил твои хитроумные речи. Так мне и надо. Хорошую благодарность получил за то, что посадил вас со щенком.

– Может, помнишь, я ведь к тебе не просился?

Гойберд приподнялся, собираясь спрыгнуть. Исмаал с силой надавил рукой на его плечо.

– Сиди, Гойберд. Это моя арба. А ты, Товмарза, кончай. И в кого вы с братом такие злые, ума не приложу.

– Ах, вон почему он меня подсадил, – закивал головой Гой берд. – Понятное дело. На свою арбу не позвал бы.

– Это точно! – злобно сверкнул глазами Товмарза. – И детей своих отныне попридержи, не дай бог, опять придут к нам за молоком или сывороткой, костей не соберут…