Свет
Шрифт:
– Они это называют «бомбастер», – сказал он попутчице. – Наши жизни должны быть такими же.
Та немедленно уткнулась в свою «Дейли телеграф».
Спрэйк кивнул, словно услышав какой-то ответ. Вытащил сигарету и воззрился на ее сплющенный, пористый, запятнанный слюной конец.
– Вы все тут, – произнес он затем, – вы все тут, знаете, на самодовольных сутенеров похожи.
В вагоне ехали корпоративные айтишники и риелторы лет двадцати с небольшим, но дизайнерские галстуки или барсетки должны были придавать им сходство с грозными финансистами из Сити.
– Вы этого хотите? – Он расхохотался. – Вас бы всех бомбастерами на тюремных стенах прописать! – выкрикнул он.
Те попятились, остался только Кэрни.
– А что до тебя, – продолжил Спрэйк,
Кэрни уже обуревало такое же неприятное чувство (аура, словно предзнаменование эпилептического припадка), что и при появлении Шрэндер, словно тварь решила сегодня предстать в этом необычном свете. Впрочем, в те годы Кэрни все еще мнил себя ее учеником или искателем истины. Он надеялся выжать из этих появлений что-нибудь позитивное. Он продолжал воображать свое бегство от Шрэндер визуальным двойником незримой противоположной траектории, к ней, по которой считал возможным достичь некоего трансформирующего перехода. Но по правде говоря, к моменту встречи со Спрэйком он уже давно, целую вечность, двигался наугад, бросал кости, ездил куда попало и ничего не достигал. Накатило мимолетное головокружение (а может, это просто поезд наконец тронулся в путь, сперва медленно, затем все быстрее, в сторону Южного Хэмпстеда), и Кэрни, чтобы не упасть, схватился за плечо Спрэйка.
– Откуда ты узнал? – выдохнул он. Собственный голос показался ему хриплым и угрожающим. Давно вышедшим из употребления.
Спрэйк секунду смотрел на него, потом фыркнул, жестом обведя попутчиков.
– Толчок локтем, – ответил он, – все равно что подмигивание. Для слепого коня.
Кэрни потянулся к нему, но Спрэйк с хитрым видом отстранился. Кэрни чуть не упал на женщину, закрывшую лицо «Дейли телеграф», умалил тяжесть проступка поспешным извинением и тут же подумал, что телесные метафоры на редкость удачны. Головокружение. Он в бегах. Ничего хорошего из этого теперь уже не получится. Он пал в тот же миг, как впервые коснулся костей. Он вышел из поезда за Спрэйком, они протолкались через шумный, отполированный до блеска вокзальный вестибюль и вместе очутились на Юстон-роуд.
В последующие годы они разработали своеобразную теорию Шрэндер, впрочем ничего не объяснявшую и редко озвучиваемую в отрыве от их деяний. Однажды субботним днем в поезде до Лидса они убили старуху в мрачном тамбуре и, перед тем как затолкать труп в туалетную каморку, написали красной гелевой ручкой у нее в подмышечной впадине: «Ниспошли мне сердце неоновое, найди его внутри». В тот раз они впервые пошли на дело вместе. В дальнейшем, иронически отклоняясь от обычной траектории, они увлеклись поджогами и убийствами животных. Кэрни стало полегче уже в силу дружбы – или пособничества. Лицо его, прежде костлявое, как череп, смягчилось. Он стал уделять больше времени работе.
Но в итоге все только к пособничеству и свелось. Несмотря на умиротворительные жертвы, отношения со Шрэндер не менялись: она преследовала его везде. Спрэйк требовал к себе все больше и больше внимания. Карьера Кэрни зачахла. Брак с Анной расстроился. К тридцати годам он совсем закоснел от постоянного страха.
Если же ему случалось расслабиться, Спрэйк возвращал его к реальности.
– Ты все еще не до конца веришь, что это происходит на самом деле, – говорил он тихо, вкрадчиво. – Ведь так?
Или:
– Ну же, Майк. Майки-Майкл. Мне можешь признаться.
Валентайну Спрэйку было уже за сорок, но он жил с родителями. Семья Спрэйк держала секонд на севере Лондона. Состояло семейство из старухи, говорящей с едва уловимым среднеевропейским акцентом и любившей в усталом трансе пялиться на чудаковатые религиозные картины; брата Спрэйка, мальчика лет четырнадцати, день-деньской сидящего за конторкой и жующего что-то с запахом анисового семени, и сестры, Элис Спрэйк, тяжеловесной, рассеянно-улыбчивой,
с оливковой кожей и едва заметными усиками, которая испытующе оглядывала Кэрни крупными карими глазами. Случись им остаться наедине, Элис подсаживалась к нему и клала влажную руку на член. У него тут же начиналась эрекция, а Элис собственнически усмехалась, обнажая плохие зубы. Никто их в такой позе не застал, а ведь при всех прочих ограничениях эмоциональная сторона семейки порядком обжигала.– Ты бы ей вставил, э? – спрашивал Спрэйк. – Ты бы ей вставил, старина Майки? Ну, мне-то все равно, вот только… – тут он разражался хохотом, – вот только те двое тебе не позволят.
Это Спрэйк его в Европу затянул.
Они убили турецкую проститутку во Франкфурте и миланскую дизайнершу в Антверпене. Под конец шестимесячного загула они как-то вечером оказались в Гааге, за ужином на террасе неплохого итальянского ресторанчика напротив отеля «Куррхаус». Вечерние сумерки наползали с моря, песок задувало на площадь. Над столами качались лампы, тени бокалов неуверенно ерзали по скатерти, образуя сложные затменные и полутеневые конфигурации наподобие планетных. Спрэйк дернулся было к ним, потом уронил руку, словно утомившись.
– Мы тут как медведи в клетке, – пожаловался он.
– Тебе бы хотелось, чтобы мы ушли?
– Креспелле с рикоттой, – зачитал Спрэйк и швырнул меню на столешницу. – Ну что за хрень собачья?
Спустя пару часов появился юноша. Росту в нем было пять футов десять дюймов, [27] на вид – лет двадцать шесть. Волосы зачесаны назад и заплетены в косички, одет в желтые брюки с высокой талией и такие же подтяжки, в руке мягкая игрушка того же цвета. Телосложения худощавого, однако плечи и бедра слегка округляются, на лице самодовольное и лукавое выражение человека, склонного выкобениваться на публике.
27
Около 178 см.
Спрэйк усмехнулся Кэрни.
– Ты на него глянь, – зашептал он. – Он хочет, чтобы ты его в концлагерь бросил за мужскую красоту. А тебе охота его придушить, потому что он дебил.
Он вытер губы и встал.
– Возможно, вы найдете общий язык.
Позже, в гостиничном номере, когда они глядели на то, что сотворили с юношей, Спрэйк заметил:
– Вот видишь? Если это тебя ничему не научит, то я уже не знаю…
Кэрни только уставился на него. Спрэйк процитировал с нескрываемым отвращением наставника к тупому ученику:
– Сколь поразительно было им обнаружить, что они всегда пребывали в лоне Отца, сами того не понимая.
– Простите? – произнес юноша. – Что вы сказали?
В итоге данные Спрэйком обещания мало к чему привели. Хотя союз их нельзя было назвать однозначной ошибкой, Спрэйк проявил себя ненадежным пособником, чьи мотивы, похоже, оставались скрыты даже для него самого за плотной завесой метафизики, которой он все поверял. В тот день, в вагоне юстонского поезда, он просто искал, кого бы зацепить, кого бы втянуть в folie `a deux [28] ради собственных эмоциональных амбиций. Был он, в общем-то, пустобрех.
28
Обоюдная индуцированная паранойя (фр.).
Стемнело. Свечи озаряли жилище Анны Кэрни мерцающим светом; Анна ворочалась во сне, высовывала руки из-под одеяла и что-то бормотала. Из Хаммерсмита по трассе A316 проезжали редкие машины, пересекали мост и с шумом удалялись на юг и запад. Кэрни подбрасывал кости. Кости щелкали и перекатывались. Двадцать лет он играл в эту потайную головоломку, ставшую центральным элементом головоломки его жизни. Он поднял кости, взвесил на ладони, снова швырнул – просто поглядеть, как они подскакивают и перекатываются по ковру, словно насекомые, застигнутые тепловой волной.