Шрифт:
СТУПЕНЬКИ В НЕБО
РОМАН
Пролог
– Садитесь.
Зинаида произносит это слово всегда одинаково. Как будто срываются с крыши, больно ударяя по голове, ледяные сосульки. Глаза у нашей классной руководительницы тоже как ледяные сосульки: замороженные, прозрачные, пустые.
Только чересчур подозрительные бабушки оборачиваются назад для того, чтобы сесть. Девочкам же, тем более детям моего возраста, излишняя осторожность должна претить.
Хохот.
Смеются все. Смеётся дисциплинированная Валя, и справедливая Света, и бледная Маша, и горделивая Лиля, и некрасивая Галя. На мальчишек я стараюсь не смотреть. И так, не глядя, знаю: им невероятно весело. Каждой клеткой своей кожи я слышу смех.
Я лежу перед всеми на полу в неловкой позе, с согнутыми в коленях ногами. Произошло непоправимое. Нет, вовсе не то, что я упала, это-то ладно. Страшно другое: во время падения задралась юбка. А задравшись, открыла всему классу мою самую интимную, самую постыдную тайну: вылинявшие трикотажные штанишки, длинные, на резинках, жутковатого, не то сиреневого, не то синего цвета. Моя мама почему-то называет такие красивым словом "трико", хотя, честное слово, к цирку мои "трико" никакого отношения не имеют.
У всех девочек в нашем классе одежда импортная. И белье тоже. Во всяком случае, так они говорят, закатывая от восхищения глаза. У Вали папа товаровед, у Маши - парикмахер, у Светы - директор техникума, у Лили мама на кассе в ресторане... Все дети в нашем классе из богатых семей.
А у некрасивой Гали папа вообще - шишка. Я даже толком не знаю, кем он работает, знаю только: большой человек. Ее мама всегда крутится в школе, вмешивается буквально во все. Даже учителям делает замечания, каковые полагается выслушивать безропотно, с вежливым наклоном головы... А язык у этой всезнайки безграмотный, деревенский, с сильным акцентом. Дочку свою она зовет не Галя, а Хала.
Только не обычное, как говорят, вроде бы невзначай, такое приглушенное "Х", а звонкое, будто пытались сказать "Г", но что-то там произошло с гландами и в результате "Г" не получилось, а выскочило вот это самое громкое "Х"...
Я однажды тоже попробовала. Пришла, как всегда, в школу мама некрасивой Гали, налетела вдруг на меня и спрашивает: а хде Хала? Из вежливости, чтобы не показать, что нашу семью от такого языка коробит, я ответила с таким же произношением: "Хала? Хде-то у стенхазеты". Звонкое "Х" я честно старалась выговаривать изо всех сил и, мне кажется, получилось очень похоже, но эта тетка, по-моему, не оценила: посмотрела на меня как-то странно... Я даже подумала, что она почему-то обиделась.
Может быть, это такое специальное правило произношения только для больших людей? Звучит, на мой взгляд, ужасно, да только меня не спросили...
Лично мне хвастать нечем: моя мама - учительница. Это означает, в первую очередь: ничего импортного. Во-первых, достать невозможно, во-вторых, нет денег. В-третьих, денег нет никогда. Денег нет катастрофически. Мне даже в голову не приходит что-нибудь просить у мамы, которая постоянно ломает голову на вопросом, у кого занять до зарплаты, и кому отдать первому. Я знаю, мы с мамой бедные. Я привыкла к тому, что моя одежда самая уродливая в классе... Впрочем, под стать мне самой.
Я привыкла к нашей нужде, и к тому, что мы с мамой живем в крохотной однокомнатной квартире. Все равно к нам не ходят гости, если не считать тети Муси, которая недавно умерла, а раньше, пока была еще жива, все равно заходила очень редко. Моя мама не любит гостей. Ее тоже не любят.
Даже с собственной сестрой она не ладила: та была против чего-то там, за что, видите ли, стояла моя мама. Зато на похоронах она рыдала, как сумасшедшая. Скажете, ей Мусю было жалко? Как бы не так. Больше всего она сокрушалась, что теперь осталась совсем одна.Так и есть. Мы отверженные. Как прокаженные в средние века. К нам не прикасаются. В Индии таких, как мы, называют париями. Мы парии, только по-русски.
Все вечера мы просиживаем в нашей единственной комнатушке вдвоем, друг перед другом. Я не знаю, где мой отец. Он исчез до того, как я родилась. Может, его и не было никогда. Помню, в розовом детстве никак не могла понять, что такое ПАПА, и зачем он у всех бывает, и почему тогда у меня его нет, раз уж он так всем позарез нужен... Я, кстати, не особенно понимаю и сейчас: ведь рожает-то мама, причем же тут папа? Почему какой-то посторонний мужчина должен считаться самым близким родственником? Стоит спросить об этом, хоть кого, начинают нехорошо хихикать... Да мне и спрашивать-то особенно некого, а с мамой разговор короткий: "Что это тебе в голову приходит? Да пропади он пропадом, подонок!". Ну и ладно, черт с ним, с папой, которого нет...
Я не хочу, не могу, мне стыдно, мне больно... Нет, не то, что я лежу на смех всем: к тому, что надо мной смеются, мне тоже не привыкать. Но моя страшная тайна... Ведь они все, все-все, все до одного видели мои ужасные "трико".
Господи, ведь Он тоже среди них! Он так прекрасен, что я боюсь даже взглянуть в Его сторону, а если случайно попадаю, то теряю дыхание, вот какой Он красивый. Он такой светлый, что глазам моим больно смотреть на него. Боже мой, как я Его люблю! Уже целых два года, с самого третьего класса.
Господи, если ты есть, умоляю тебя, сделай как-нибудь, чтобы Он не заметил! Пожалуйста... Но ведь это вздор, бога нет, об этом все знают в нашей стране.
Бога нет, поэтому мой возлюбленный, - ах, как мне нравится это красивое, полное поэзии слово "возлюбленный", могу повторять его без конца, - мой возлюбленный, конечно, видит. Вот ведь Он, стоит прямо передо мной. Неужели тоже смеется? Пусть, пусть смеется, тогда я буду знать, что Он не стоит моей любви. Пусть Он засмеется, и я моментально разлюблю Его. Но Он серьёзен. Даже пичужка Пуська, которую не рассмешить никогда, даже она смеется сейчас. Не смеется только Он, один-единственный Он.
Он, конечно, умнее их всех. Ему не смешно. Ему противно. Это я со своими несчастными штанами противна Ему. Я и не заслуживаю от него ничего другого. Разве Он может полюбить меня? Меня, самую уродливую. Меня, самую толстую. Меня, над которой постоянно насмехаются все.
Я смотрю на мир снизу вверх. Над поверженной мной развеваются кудряшки, косички, бантики...
А Женька-Бегемот бегает вокруг оживленный. Он всегда в отношении меня старается усерднее других. Хотя, казалось бы, должен понимать: ведь из мальчишек самый толстый - он. Но он почему-то презирает меня больше всех. Похоже на карлика в стране великанов, который ненавидел Гулливера, оказавшегося еще меньше, чем он сам. Я где-то читала, что это психология вассала, который дрожит перед своим сеньором, зато не упустит возможности пнуть раба.
Значит, это Бегемот незаметно убрал мой стул? Нет, на этот раз постарался кто-то другой. Мне-то Женькины штучки, самые изощренные, самые обидные, давно известны. Потому-то я с Бегемота все время глаз не спускала. Он никак не мог стащить мой стул.
Я медленно поднимаюсь на четвереньки, неуклюже оправляю юбку. Лучше всего было бы умереть сейчас на месте, может быть, тогда бы они, наконец, сжалились надо мной. Или хотя бы грохнуться в обморок... Но нет, даже такого оборота мне не положено в этой жизни... Почему-то я должна домучиться до конца.