Стулик
Шрифт:
– Ха! – вырвался у меня грустный смешок, да привычный холодок под сердцем пробежал. – Вот ты уже и не уверена, невеста.
– Я уверена, – говорит Светик почти сквозь слёзы. – Это всё Фиса, она над нами смеялась. Единственное, что сказала хорошего – «Я тебя понимаю, Стулик, потому что сама была дико влюблена». Оказывается, Маринка ей ещё тогда про нас сказала…
Кто бы сомневался. И не надо ничего рассказывать – я уже побывал там, на носу того роскошного малообитаемого судна, и я увидел Фису – надменным разворотом головы и ненавязчивым мобильным у уха она топит моего котёнка в прибрежных
– Ты знаешь, Стулик, что им стоит эта яхта? – говорит Фиса. – Сороковник в день! Сорок – тысяч – долларов!.. Вот сколько тратят на нас настоящие мужики. А ты – с кем?! Что он может тебе дать?! (Нет, ты пойми, я только счастья тебе желаю.) Он – неудачник. Он неуверен в себе. (Ты думаешь, почему он качается?) Он слабый. Он никогда не заработает денег… Он – никто! Я влюбилась в него, как дура, потому что маленькая была и глупая. Что держит тебя – с ним?! Я думала тогда: а вот душа. Это его – душа? Чушь!! Вокруг столько классных мужиков с деньгами. Не трать время, Стулик. Твоё место – с нами! Знаешь, как здесь здорово? Весь мир – у твоих ног. Хочешь – приезжай! Тебе сделают визу за день…
Мы сидим в эклипсе. Какой уж тут театр. Я смотрю на Свету. Света нервно курит. С обидой и тоской наблюдает за пробегающими мимо машинками. Зашлёпал дождик, и дыханием близкой осени прибило к стеклу кленовый листок.
Я стараюсь быть спокойным и объективным. Конечно, ошибается Фиса – сороковник они не на неё тратят, а на себя. И имеют они её, а не она их, как ей уже, наверно, кажется. Только дело сейчас не в Фисе, с Фисой всё понятно…
– Дело в тебе, слышишь, Стулик?..
– Не называй меня так! Так звала меня Маринка…
– …насколько ты готова видеть во мне просто… человека, не романтического героя. Ведь ты этим разговором выбита совершенно. И возможно, кое-что из того, что она сказала тебе обо мне, – правда…
– Да Р-ромик, мне плевать на эту суку! И никого я не буду слушать, только себя! Мне Маринку жалко. Она меня даже из телефона стёрла – знаешь, что это значит?.. Что я для неё больше не существую! – Она заплакала во все глаза, и чёрные змейки поползли по щеке.
Ну что с ней делать? Чувство такое, как у друга кто-то умер. То есть – ревности никакой, а соболезнование даже некоторое, целомудренная дистанция, странноватое уважение к потоптанным Светиным чувствам. Но… акцент-то сползает на Марину! А я, непререкаемый номер первый, я, герой закулисных баталий – задвинут куда-то назад?.. Я уязвлён! Однако, не подавая виду, комментирую: ну что, всё ясно – рассыпается в Марининых руках та ножка стулика, та последняя бескорыстная соломинка, за которую так уверенно держалась она, купаясь в своём болоте!..
– Правильно я сделала, что изменила ей тогда с Фисой! – вдруг перебила Света с ожесточением.
– Это как это?..
– Так это. Помнишь, когда Фиса от тебя съе…лась с той огромной сумкой?..
– Ну. – (Ещё бы я не помнил.)
– Ну вот, мы к Фисе тогда все поехали, у Фисы квартира шикарная, мужик какой-то ей снял – кстати, недалеко от тебя. Короче, Маринка на меня ноль внимания, с Артистом закрылась в спальне, а мне так хреново стало, что чуть не бросилась с балкона – ну, я тебе читала…
– Ну.
– Ну, что – Фиса меня на диван уложила, начала как бы успокаивать, ласкать, поцеловала… ну, а потом…
Долго
и молча оправлялся я от этого признания – всё стоял на шее испанский воротник, как будто гитару на голову надели. (То есть, внешне, наверно, не особо заметно было – Света сидела рядом и даже не смотрела.) Всё представлял себе одну, потом другую… всё ревновал одну к другой, потом себя к обеим; всё думал, как же резко случились с моей Фисой метаморфозы; всё пытался стать Стуликом, положить себя на её место, проникнуть в какую-то главную точку её, чтоб дать себя утешить подобным образом.…а может, и правда – ничего такого? И у меня уже – глюки ревности?!
…ничего не получается. Не получится у меня, Светик. Я уже и так с тобой, как с параллельным миром, с пиететом принимаю спущенную свыше данность. (То есть в мире я ещё в своём, но уже не уверен.)
…а нечто всё же проклёвывается в нашем туманном периметре – должна, должна где-то цепочка замкнуться, дать порочному клубку развязку…
– Да!.. Теперь мне остаётся только трахнуть Марину!!
Странно посмотрела на меня Светлана, хмыкнув неопределённо… Безысходная шуточка осталась без комментариев. Повисла. Ну ладно – всё ж по плану, всё же хорошо: сейчас завезу её на проспект Мира, она сгребёт Маринины фотки и неотправленные письма – всю свою память, мы символично поедем ко мне и предадим их ритуальному очищающему огню. А после отметим это дело дискотекой.
Так захотела она!
– Только… Р-раман! – чур сначала в «Кабану»! В Кбя-я-ану – кбя-я-ану!.. – кричит она верхом на унитазе, наводя губки блеском.
– Кар-р… Ка-р-р-рабану! – орёт из клетки некормленый попугай, тупо роняя какашку.
Далась тебе эта «Кабана». Подзабытые фотки на постели, стынет скорый ужин, надо срочно выметаться.
Полчаса мы провозились с пупком. На прошлой неделе сделали пирсинг, и надо было промыть припухшую дырочку мирамистином, аккуратно вдеть лиловую бабочку, потом исполнить ещё танец живота перед зеркалом…
А трусы, обычная танга камуфляжной расцветки – каким необычайным воинственным смыслом они наполняются, если лямки натянуть на косточки бёдер и чуть приспустить штаны! Слушайте, я уже ничего не понимаю. Не слишком смело, всё-таки трусы?..
– Так модно, глупый Р-ра-ман! Я же с тобой!
У «Кабаны» Диллон с Сашей сидели в машине, повторяли под музыку порядок. (Вот удача – сразу напасть на стриптизёров.) «Па-па-па-па…па-па!» – говорил Диллон, подтанцовывая руками. Света потащила меня к ним, мы сели сзади. Света выставила пупок – смотрите, какая у меня штучка. Уау, сказал Диллон, потянулся назад потрогать блестящее. Наверно, Диллон не понял слова «штучка», и твёрдый чёрный палец скользнул ниже, к трусам. Уау, ухмыльнулся Диллон. Встал, Диллон, встал? – с интересом развернулся Саша.
Света палец не убирает. Света играет с Диллоном в гляделки – кто кого переглядит. Диллон глядит дурашливо. Света глядит насмешливо. Чёрный палец лезет вниз. Саша смотрит на то, что пальцем этим открывается. Интересуется.
А я-то где же? Что же я-то?!
Нет меня, нет. Меня специально нету. С уверенной улыбкой замер я и жду, когда же Света остановит руку. А сердце уж оборвалось, осаженное, изумлённое… И стулик – в тот момент, что длится вечность – поверженный стулик из театра посреди ситуации завис.