Строители
Шрифт:
Владик кашлянул, умоляюще посмотрев на меня.
— Корней Петрович, я и Владик были бы вам очень обязаны, если б вы коротко сообщили суть предложения.
— Вы и Владик! — Опришко посмотрел на Владика — тот съежился. — Формула такова: мы организуем в вашем тресте автоматизированную систему учета и управления. Первая часть — учет. На каждой вашей стройке устанавливается такой информатор. — Опришко подошел к соседнему столику и привычно положил руку на серый цилиндр. — Шофер прибывшей автомашины вставляет жетон, соответствующий номеру рейса, в это отверстие, — Опришко показал на прорезь посередине информатора. — По радио передается сигнал к нам в институт, а отсюда
— Понимаете, Виктор Константинович, прорабу не нужно ничего по телефону сообщать в диспетчерскую — все делается автоматически!
— Ваш аппарат, — не обращая внимания на реплику Владика, продолжал Опришко, — может быть настроен так, что все грузы, прибывающие на стройку, фиксируются только на бумажной ленте. Сигнал же подается диспетчеру, только когда машина запаздывает. Кроме этого, на ваших башенных кранах устанавливаются датчики. При поломке или длительной остановке крана в диспетчерскую также поступает сигнал.
— Ваши условия? — спросил я Опришко.
— Оборудование для автоматизированного учета мы ставим бесплатно. Ваша обязанность — неукоснительно выполнять инструкцию, неукоснительно!
— Скажите, Корней Петрович, разве в наш век бывают чудеса? Я говорю не о технике, хотя это, конечно, здорово. Я об условиях, — снова попробовал я пошутить.
Но он и на этот раз не принял шутки.
— Институт получил государственное задание внедрить автоматизированную систему учета и управления, — строго сказал он. — Госплан щедро выделил нам необходимые средства. И если уж говорить о чудесах, то чудо — это ваш приход сюда. Насколько мне известно, главные инженеры трестов не очень любят технику. Возни много, правда? — Он насмешливо посмотрел на меня.
— Срок? — спросил я.
— Если вы спрашиваете о своем тресте, — три дня; для главка — несколько лет; для всего Союза — не знаю. Ваша диспетчерская — очень небольшое звено, но, если хотите, начало государственной автоматизированной системы в строительстве.
— Понятно! Беремся, Владик?
— Да, — коротко ответил Владик. В какой-то момент на его лице появилось строгое и осуждающее выражение, точь-в-точь как на лице Опришко. Я не очень буду удивлен, если Владик сбреет свои черные вихры, — кажется, Опришко становится его идеалом.
Я подписал договор. Мы решили, что Опришко придет к нам на совещание прорабов.
— Строгий мужчина, — сказал Владик, когда мы выходили из института.
У меня на столе лежала целая гора почты. С тяжелым вздохом я принялся за нее.
Где-то я читал, что в последние годы зарегистрирована новая болезнь — «боязнь рака», и так она распространилась, что стала страшнее самого рака. Я посмеялся и забыл. Но вот когда меня перевели в трест, я заболел. Мой недруг назывался «боязнь бумаг».
Первое время я решил просто игнорировать бумаги; куча их росла на моем столе. Через два-три дня жизнь треста была нарушена: отовсюду непрерывно напоминали, отчаянно звонили телефоны. Приходя в кабинет, я всегда заставал озабоченных сотрудников треста, ведущих раскопки в бумажной куче на моем письменном столе.
Тогда я и заболел и ежедневно два раза в день отбивался от бумаг. Хотя я не завел резинового штампа для резолюций, но изучил и начал применять набор стандартных указаний. Например: «К исполнению», что означало:
«Я знаю, дорогой Петр Петрович, что исполнить вы не сможете, но ничего другого написать не могу — бумага важная». Или: «Срочно прошу переговорить»; получив такую резолюцию (я еще работал в стройуправлении),
я по простоте душевной, запыхавшись, прибежал в трест.— В чем дело? — спрашивает меня Костромин.
Едва переводя дыхание, отвечаю:
— Вот… вы просили срочно переговорить.
Я еще никогда не видел, чтобы человек так смеялся, с Костроминым был припадок. Когда он немного успокоился, то сказал:
— Какой вы еще ребенок, Виктор Константинович! Вы знаете, что значит эта резолюция?.. Эх, зелены вы! Резолюция означает: «Я не знаю, что тут писать, пусть письмо полежит, посмотрим».
Широкое распространение получила очень туманная резолюция: «К сведению». Она переводится примерно так: «Вы уж придумайте, Петр Петрович, сами, куда сунуть эту бумагу». Было еще много других резолюций-шифров.
Но примерно половина всей приходящей почты требовала немедленного ответа. Тут писалась обычная резолюция (не шифрованная!): «Прошу подготовить ответ». И ходила многострадальная бумага с такой резолюцией из рук в руки по трудному, тернистому пути.
Сегодня мне отчаянно везло. Все же из двухсот пятидесяти рабочих дней в году даже у строителей один бывает счастливым. В самом деле: с утра сдали гостиницу, потом — предложение института, превращающее нашу кустарную диспетчерскую в действительно современную ячейку управления производством, и вот наконец…
Я вызвал секретаря.
— Пожалуйста, возьмите… — и вдруг осекся. — Что это с вами, Неонелина? — Я так удивился, что с первого захода произнес ее имя.
Секретарша поснимала с себя все украшения: огромную бляху на солидной цепи, многоэтажные серьги с малиновым звоном, кольца с огромными камнями. Вместо голубых бархатных брюк и камзола на ней было обыкновенное гладкое платье.
— Нина, — поправила она меня.
— Как это — Нина! — вскричал я. — Уже сколько времени я изучаю имя «Неонелина», и теперь, когда я его с таким трудом освоил, вы вдруг подсовываете мне «Нину». Не выйдет!
— Виктор Константинович, вы как-то выразили желание, чтобы я научилась стенографии…
— Да вы что — доконать меня хотите?!
Она улыбнулась: ей все же удалось удивить меня.
— Попробуем написать ответы на письма, Виктор Константинович. — Она села за маленький столик, положив перед собой тетрадку.
Из кучи бумаг, требующих ответа, я взял первую. На письме стояла моя резолюция: «т. Мякишев, прошу срочно дать ответ».
— В управление… Пишите, Неонелина!
— Нина…
— Фу, черт!
За двадцать минут она записала ответы на двадцать писем, за сорок минут их отпечатала и принесла на подпись. Через час ответы были в конвертах.
…Если кто-нибудь заболел страшной болезнью «боязнь бумаг», вспомните о стенографии!
Была середина дня, около двух часов, солнце просто расплылось по всему небу. Оно расплавило асфальт так, что на нем печатались следы прохожих; река не давала прохлады, а казалась просто пластмассовой лентой, по которой не плыли, а скользили широкие экскурсионные посудины; оно залило нестерпимым светом стеклянные стены новых домов, столь модные сейчас, потому что они якобы раскрывают дома и делают улицы шире и богаче (даже метростроевцы, сидя глубоко под землей, поддались этой моде и повсеместно заменяют чудесные дубовые двери капканами из алюминия и стекла); оно, солнце, со всем своим душевным пылом жарило все живое; большие сизые голуби не прогуливались по карнизу, а сидели неподвижно, широко раскрыв клювы; только люди все так же наполняли горящие улицы, душные магазины, выстраивались длиннейшими очередями к малиновым газировкам.