Стриптиз
Шрифт:
Какой переимчивый парень! Может, мне его к халифу багдадскому заслать? Глядишь — и языков по дороге выучит.
Если бы я сам нечто похожее князю Андрею в Боголюбово не заправлял — сильно бы удивился. А так… но есть интересные обороты — надо запомнить.
— Излагай. Внятно.
Точильщик, прикрыв глаза и умильно облизываясь от предвкушения «сладких речей», собрался, было, продолжить своё «верноподданное песнопение», но, взглянув на меня, поперхнулся. И продолжал уже нормальным языком.
Суть простая. Летом Харальд Чернозубый с Еремеем Сенокрадом и командой ходили по речке Линда. Отнесли туда «слово божье», крестили, сняли кроки местности, отобрали боевое оружие, в количестве аж пяти
Мы предполагали ближе к концу зимы послать туда отряд. Чтобы взять эту «десятину» и повторно тряхнуть «мягкую рухлядь»: что туземцы не перестанут промышлять пушного зверя — у меня сомнений не было.
Моя уверенность получила наглядное подтверждение — вонючий тюк развернули. В нём были четыре сырых, невыделанных шкуры рыси. Две побольше, две поменьше. Свежак. Явно — этой зимы.
Прелесть: они совершили преступление — добыли пушного зверя, и пришли им же кланяться! Той же власти, что запретила, запрещённым же — взятку давать! Как к генералу ПВО внезапно прилететь на F-35 — «Дык… ну… В подарок же ж!».
Что сказать? — Россия, твою маман!
Подношение, надо заметить, из недешёвых. Рысий мех идёт на дорогие шубы. Бывают шубы «хребтовые» — из спинок, бывают — «брюшковые» («черевьи» от «чрево»). Рысь — зверь нечастый, да и взять её непросто. Так что мех — в цене.
Когда Девлет Гирей в 1570-х собирал дочке приданное, то просил государя Московского, Ивана свет Васильевича по прозванию Грозный, по дружбе (дружба у них в тот момент была) помочь. Грамотки начинались задушевно: «Друг мой» и «Брат мой».
«Брат» — ибо оба государи, а «Друг» — войны в тот год нет.
Гирей пишет:
«…Великие орды, великого царя Девлет Киреева царева слова наше то. Брату нашему Великому князю Ивану Васильевичу после поклона слово наше и ярлык о любви писан. И только с тобою, братом нашим, дружба и добро толкося станет. У тебя, брата, тысячу рублев денег, четыре добрых шуб собольих, да две шубы рысьих хребтовых, две шубы рысьих черевьих, две юфти, шапок черных горлатных прошу. Дочь у нас есть, выдать на тысячу рублев приказали. Есмя купити шуб и шапок. Только тот наш запрос примешь, гонцу нашему Бору еси дал. А опричь того просим четырех кречетов. И только наш запрос примешь, не затеряешь и которые скверно не скинули, добрых кречетов бы еси прислал. Молвя ярлык написан. Писано декабря второго дня, лета 978».
Иван Васильевич отвечает благостно, запрошенное «другом и братом» — выдает. Но «шуб рысьих черевьих» даже и у него в хозяйстве не сыскалось.
Понятно почему: только что прошло страшное сожжение Москвы 1571 года. Именно этим «другом и братом».
В следующем, 1572 — битва при Молодях. Говорят, что лишь один из десяти людей Гирея вернулся в свои улусы. Русские победили. Удачей, умом, храбростью. И чрезвычайным напряжением всех сил государства.
Так что, шубы собольи и рысьи хребтовые — нашлись. А вот «черевьи»… Извини, «брат» — ты сам всё пожёг.
— Давай про дело. А шкуры… вынеси на мороз. Уж больно они… глаза режет.
Дело выглядело… скандально: на Линду пришёл русский отряд из Городца Радилова. Мытари. Которые потребовали от мари дань. Говорят — «полюдье». Как «испокон веку ведётся». Точнее — лет двенадцать.
Здешние лесовики периодически попадают в данники русским князьям. После походов Мономаха — «бортничали на великого
князя». Потом перестали, потом пришёл Долгорукий, поставил крепостицы — снова стали данничать.«Городец» — название частое. Летописцы называют восемь городов с таким именем в разных местах «Святой Руси». Я уже вспоминал Городец Остерский у Киева, другой Городец выше Твери… Чтобы их различать — названия дополняют. Здесь: «Городец Радилов».
С полвека назад на Мономаховом дворе какая-то девка дворовая родила мальчика. Прозвали ребёнка Радилом и начали воспитывать. Как и множество других «русских янычар».
Родившийся на дворе Мономаха, только что перешедшего в Киев и принявшего Великое княжение, ребёнок вырос в «отрока» в дружине старшего мономашича — Мстислава Великого и перешёл, «по наследству», к его сыну Изяславу Мстиславовичу (Изе Блескучему). Сделал серьёзную карьеру: в 1147 году был послан Изей разговаривать с киевским вече. Но… «обманутые ожидания» — Изя, придя в Киев, был вынужден давать «хлебные места» киевским боярам. В обход своих.
Радил обиделся. И ушёл к противнику — к Юрию Долгорукому. Таких «перескоков» с обоих сторон в те времена было немало. Про двух сыновей Долгорукого, пытавшихся, вроде бы, перейти к Изе — Ростислава (Торца) и Глеба (Перепёлку) — я вспоминал уже. Обе стороны перебежчиков привечали, добрые слова говорили, награждали. И задвигали подальше от «линии соприкосновения». Чисто на всякий случай.
Уж не знаю, какие карьерные планы и мечты были у Радила, но Долгорукий в тот момент решил малость подвинуть Волжских булгар, «научить жизни» меря и мари. Для чего поставить несколько крепостей: Кострома, Галич Мерский и этот Городец. Строительство крепости было поручено Радилу.
Причина очевидна — в 1152 году булгары очень нехорошо подскочили к Ярославлю:
«Того же лта прiидоша Болгаре по Волз къ Ярославлю безъ всти и остоупиша градокъ в лодияхъ, б бо малъ градокъ, и изнемогаху людiе въ град гладомъ и жажею, и не б лз никомоу же изити изъ града и дати всть Ростовцемъ. Един же оуноша отъ людей Ярославскихъ нощiю изшедъ изъ града, перебредъ рекоу, вборз доха Ростова и сказа имъ Болгары пришедша. Ростовци же пришедша побдиша Болгары».
Вражеская эскадра внезапно («безъ всти») припёрлась прямо к городу. Ни русского населения, ни наблюдательных постов ниже Ярославля на Волге — не было.
Пришлось экспромптничать. Одного смелого «оуношу» найти можно. Но жить так нельзя. И Долгорукий пошёл «обустраивать предполье».
Крепостицу боярин Радил сварганил знатную. Уж больно место хорошее. Ровное возвышенное плато, углом выходящее к левому берегу Волги. Не склон, хоть бы и крутой, как у меня Дятловы горы, а стенка — прямой, отвесный обрыв. «Княжья гора». По сторонам ограничена глубокими оврагами — вымывами весенних водосбросов.
Выше Городца береговая стенка отступает. До постройки Волжского каскада здесь был длинный узкий затон, открытый нижним концом в Волгу. Лодиям отстоятся удобно. Уже и в 21 веке наблюдал я там здоровенную чёрную баржу. А вот наверх не сильно побегаешь — плато и на эту сторону смотрит той же высокой отвесной стеной. Выше же затона располагалась низкая болотистая равнина с множеством маленьких озёр и речушек.
Укрепление строили спешно. И максимально просто: частокол из вертикальных заострённых брёвен, «острог». Как пионеры Америки, где такой палисад оказывался достаточной защитой от индейцев.
Радил сумел «зацепиться». Но противники — покрепче ирокезов. Пришлось ещё разок поднапрячься.
Прямо на грунте, без рва и вала, отступив метра три внутрь острога, спешно, под прикрытием ещё не потемневшего частокола, поставили бревенчатый «оплот» (стена из примыкающих друг к другу прямоугольных срубов).