Страж
Шрифт:
Я презрительно фыркнул и ответил:
— Вполне можно ожидать такой реакции от представителя племени, которое тратит целый день на то, чтобы вырезать на камне одно-единственное слово.
Оуэн, оскорбившись, замолчал. Это продолжалось несколько минут. Мы продолжили прогулку по залу трофеев. Вскоре, забыв об обидах, он уже снова размахивал руками с таким видом, словно все вокруг принадлежало лично ему.
— А это меч Великого короля, который никому нельзя трогать, кроме него. А это колесница, подаренная Великому королю королевой Коннота Мейв, которая…
— Да, я уже о ней слышал. Но мне казалось, что она ваш враг?
— Действительно, она — величайший враг Ольстера и никогда не упустит возможности причинить нам вред.
— И в то же время величайший враг Конора посылает ему в подарок колесницу?
На лице Оуэна появилось озадаченное выражение.
— Ну
— Не совсем, — ответил я. — Но, пожалуйста, продолжай.
Он счастливо улыбнулся.
— Это меч Коналла Победоносного, тот самый, с помощью которого он одержал победу над королем Мюнстера Эйном. А это щит, который он отшвырнул в сторону перед началом боя, считая ниже своего достоинства использовать его в схватке с противником более низкого роста. Здесь хватит шлемов на тысячу воинов, копий — на целую армию, стрел — чтобы вооружить сотню лучников для сражения, длящегося пять дней. Здесь есть также щит Конора, деда Великого короля…
Я уже был сыт по горло его бесконечной болтовней о щитах, Шлемах, копьях и мечах, а также отвратительными кучами консервированных мозгов, валявшихся по всем углам. Воякам, Понимаете ли, было недостаточно просто убивать своих врагов. После этого им отрубали головы, которые затем привязывали за волосы к колесницам. А позднее, когда нечем было заняться, срубали верхнюю часть черепа, вытаскивали мозг и клали его в известь. После того как известь пропитывала мягкое месиво, эту кашу вынимали и оставляли сушиться на солнце. В результате получался серый морщинистый камень размером с крестьянский кулак. Его клали в кучу прочих трофеев героя, чтобы показать, какой он свирепый парень. Воины носили их в полотняных мешках на боку и метали друг в друга с помощью пращи, находя удовольствие в том, чтобы использовать одного врага для причинения вреда другому.
Несомненно, они брали пленников, чтобы получить за них выкуп или использовать в качестве рабов, хотя римлянин вряд ли назвал бы положение местных невольников рабством. Римские рабы почитали за счастье, если с ними обращались так же, как с дворовой собакой, и самой распространенной причиной смерти среди них, кроме дурного обращения, было самоубийство. Меня угораздило оказаться рабом на галерах, стать собственностью другого человека. Я кормился помоями и ворочал веслом под ударами кнута до потери пульса. Если бы не шторм, разбивший галеру и выбросивший меня на берег, я бы и сейчас сидел на веслах. С ольстерскими рабами обращались достаточно хорошо, к тому же они могли получить свободу за выкуп. Кроме того, они могли избавиться от рабства, показав, что могут стать полезными, защищая Ольстер от врагов. Правильнее было бы называть их не рабами, а заложниками, работающими бесплатно.
Я окинул взглядом зал трофеев и содрогнулся, увидев пирамиды окостенелых мозгов. Отец рассказывал мне, что, когда он был маленьким, наше племя еще приносило человеческие жертвы; кроме того, я повидал много римских оргий, поэтому не собирался обвинять кого-либо в варварстве. Тем не менее эти сморщенные людские останки, как мне казалось, говорили о том, что в сердцах ольстерских воинов прячется дикость, от которой римлянам уже давно удалось избавиться, окультурив общество.
Впрочем, возможно, они просто научились это скрывать. Может быть, цивилизованность — всего лишь следствие конкретных обстоятельств. Разве в обществе, где семейные и племенные распри — обычное дело, найдется вернейшее средство поразить человека, чем осознание им того, что ты не просто его убьешь, но и воспользуешься для этого мозгом его собственного брата?
— Ладно, хватит уже рассматривать эту костяную лавку, — со вздохом произнес я. — Давай займемся чем-нибудь, что можно сделать на свежем воздухе и что не связано ни с чьей смертью. К тому же это зрелище меня утомило.
Накануне отмечали какое-то событие, уже не помню какое, и я все еще чувствовал себя неважно. Думаю, так же, как и большинство людей Конора.
Оуэн улыбнулся и похлопал меня по голове. Я размахнулся, целя в него кулаком, и он отпрыгнул в сторону, стыдя меня за подобное поведение. По крайней мере, он надеялся, что мне станет стыдно. Ведь здесь никому не позволено бить барда, даже королю. Я буркнул, что он-то еще не бард, к тому же любой, кто стал бы хлопать меня по больной голове, мог получить кулаком в ухо. Оуэн скорчил обиженную физиономию, после чего мы оба рассмеялись и вышли из зала на теплое весеннее солнце. Я прищурился от яркого света.
Откуда-то издалека донесся пронзительный крик.— Пойдем посмотрим херлинг — это наша традиционная игра.
— Я его не понимаю, — ответил я.
— Пойдем, я тебе все объясню.
Он посторонился, пропуская меня вперед.
— Если это у тебя получится, — засомневался я. — Я его уже видел, и, судя по всему, правил там никаких нет.
Оуэн улыбнулся.
— Ты ведь, кажется, сказал, что не понимаешь его?
Херлинг — это тренировка воинов. Две команды бьют по твердому как камень мячу, гоняя его по полю с помощью плоских палок длиной в половину человеческого роста. Эти палки, или клюшки, называются херли. Смысл — по крайней мере ольстерцы так утверждают — состоит в том, чтобы, ударив палкой по мячу, забить его между двумя столбами. Если вы предпочитаете не бить по мячу, а бегать, держа его в руках, это разрешается, но тогда всем остальным позволено лупить вас своими палками, пока вы не бросите мяч, причем зачастую вас продолжают колотить даже после этого. В конце концов я научился играть в херлинг, но, по большому счету, настоящий бой мне нравился больше. Конечно, палка для херлинга не такая острая, как меч, но на игроке нет доспехов, поэтому конечный результат оказывается таким же, как и после битвы. Основное различие между таким способом подготовки к войне и самой войной состоит в том, что к войне мужчины относятся несколько менее серьезно, чем к херлингу. Случалось, что во время игры погибали крепкие парни, и никто этому не удивлялся.
На поле играл Отряд Юнцов, за которым наблюдали с дюжину воинов. Последние валялись на траве, приходя в себя после вчерашней пирушки, выкрикивали советы и наставления и стенали по поводу того, насколько снизился уровень игры со времен их юности. В каждой провинции имелся собственный Отряд Юнцов. Отряд Имейн Мачи состоял примерно из шести полусотен мальчиков — сыновей воинов, входивших в окружение Конора, плюс сыновей вождей, присягнувших ему на верность, плюс горстки ребятишек, чье право рождения не позволяло участвовать в игре, но которые оказались талантливыми игроками. Таких было совсем мало, и им приходилось здорово драться за то, чтобы сохранить место в отряде. Ольстерцы обучают своих сыновей, а часто и дочерей, заставляя их драться, как только они достаточно подрастут, чтобы поднять детский меч.
— Где Фергус? — заорал нам Коналл, когда мы подошли поближе.
Он наблюдал за игрой, возлежа на траве и держась за бурдюк с вином.
— Я его не видел, — ответил я.
Коналл поднял ногу, и из его задницы вырвалась такая ударная волна, от которой погас бы и костер. Несколько человек, развалившихся на траве за его спиной, откатились в сторону, бормоча проклятия и жадно глотая воздух. Коналл удовлетворенно вздохнул.
— А ему надо бы на это посмотреть. Эти ребята ведут себя как младенцы. До сих пор даже кровь никому не пустили, а ведь играют уже целую вечность. К чему тогда все это затевать, если они прыгают друг вокруг друга, словно котята?
— Если они не могут сражаться как следует на поле для херлинга, — согласился Бьюкал, — то никогда не смогут сделать этого в настоящем бою. Пора уже Фергусу столкнуть их лбами, пустить немного крови. А так они никогда не научатся.
Фергус. Вот совершенно загадочный для меня человек. Оуэн уже три раза рассказывал мне его историю, и все равно я ничего не мог понять. Фергус раньше был королем, но потом добровольно отказался от короны! Почему? Потому что она ему надоела, потому что он не мог делать то, что хотел и когда ему этого хотелось. Хотя ему и нравились все эти церемонии и восхищение подданных, он устал быть для всех судом последней инстанции. Поэтому Фергус попросил молодого Конора стать его этим… в общем, я думаю, кем-то вроде регента. Отец Конора, который уже умер, был вождем, Конор получил соответствующее воспитание и обучение и пользовался большим уважением, так что Фергус знал, что Конор справится. Собственно говоря, он подозревал, что Конор может справиться даже лучше его самого, поэтому взял с Конора обещание, что через год тот снова уступит ему место. Фергусу надоела ответственность, однако он не намеревался навсегда удалиться от дел. Просто ему захотелось отдохнуть, поездить в гости, погоняться за женщинами, не опасаясь, что ему помешают всякий раз, как возникнет очередной спор между крестьянами. Кое-кто говорил, что он так поступил только потому, что находился под действием каких-то «чар». Они, насколько я мог понять из объяснений Оуэна, несколько отличались от того, что называется магическими чарами или заклятьем. Это было похоже на нечто вроде транса. Но мне казалось, что, скорее всего, он поступил осознанно и просто хотел отдохнуть.