Стертая
Шрифт:
Я обдумываю его слова. Представить, что Бен или Эми сделали что-то ужасное, невозможно. А вот в себе я не так уверена.
— Но как можно знать, кто ты сейчас, если не знаешь, кем ты был?
— Я знаю, кто ты: Кайла, сумасшедшая бегунья и мой друг. — Он кладет руку мне на плечи. — Кайла — девушка с застенчивой улыбкой и лицом, на котором отражаются все ее чувства. Что еще мне нужно знать?
Смотрю в теплые, как расплавленный шоколад, глаза Бена и вижу в них вопрос: кто ты, Кайла?
— Мне нравится рисовать, — говорю я. — И у меня это хорошо
— Кайла — художник. Хорошо. Что еще?
Ломаю голову, ищу ответы.
— Терпеть не могу брокколи. И люблю кошек. — Для начала кое-что есть.
Бен улыбается и обнимает меня еще крепче. Внутри у меня все переворачивается. Шестнадцать, а ее не целовали. Что-то в его глазах говорит, что это случится сейчас, когда я, в промокшей одежде и с влажными волосами, стою у всех на виду. Тори все еще между нами, но именно сейчас ни ему, ни мне нет до этого никакого дела.
В последний момент что-то заставляет меня повернуться и еще раз посмотреть на мемориал с вырезанными именами погибших. И одно из них, вверху, внезапно бросается в глаза, словно кто-то выкрикнул его громко, во весь голос.
Роберт Армстронг.
Я тихонько охаю и отстраняюсь. Бен опускает руки.
— Что такое?
Я подхожу к памятнику, провожу пальцами по буквам. Эми говорила, что у мамы был сын, Роберт, который умер. И что до замужества мама носила фамилию Армстронг.
Роберт Армстронг.
Ее сын? Мой... брат?
— Кайла, что случилось?
Но я качаю головой. Вижу, что он разочарован, но сказать не могу. На его лице как будто написано: ты мне не доверяешь? Однако Эми взяла с меня обещание, и нарушить его я не могу.
После полудня все как в тумане. Уровень держится около 5, как всегда после бега, но мысли разбегаются. Как смогла мама взять нас, меня и Эми, если ее сына убили террористы? Если еще раньше так же погибли ее родители? Если тебя зачистили, значит, ты сделал что-то по-настоящему плохое. Что, если я — террористка?
Обед проходит как-то неестественно жутко. Мама не сводит с меня глаз, как будто пытается поймать на чем-то. И мне приходится сидеть ровнее, есть брокколи — которая, как я ни стараюсь, все равно застревает в горле — и отвечать на бессмысленные вопросы о школе. Может, ей нужен предлог, чтобы отослать меня обратно? Вернуть, как Тори?
Эми надо готовиться к тесту по математике, и я вызываюсь мыть посуду. Надо собраться и сделать все правильно: составить тарелки, вытереть стол. Блюда держать аккуратнее и...
— Что с тобой сегодня?
Я резко оборачиваюсь и сбиваю локтем стакан. Он падает на пол, разбивается, и осколки разлетаются по сторонам. Мама вздыхает, а я хватаю щетку и совок и опускаюсь на колени, чтобы подмести мусор.
— Извини.
— Кайла, это просто стекло. Невелика потеря. И ты скажешь мне наконец, что случилось?
Я смотрю на маму, смотрю по-настоящему, и вижу, что она никакая не Дракоша. Вижу обеспокоенное, а не сердитое лицо, и она протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.
— Так что,
м?За глазами начинает покалывать, и я отчаянно моргаю, но это не помогает.
— Ну?
— Ненавижу брокколи, — выдавливаю я, и слезы катятся по щекам. Но, конечно же, плачу я не из-за этого, ведь так? Дело не в том, что я возненавидела брокколи в тот первый раз, когда попробовала ее несколько дней назад. Мой организм узнал вкус сразу, как только она оказалась во рту. Словно я всегда — еще до того, как меня зачистили, — не любила эту капусту. Что бы они ни говорили, я не новый человек. И что бы я ни сделала, часть той меня все еще живет, спрятавшись где-то внутри. Пока эти мысли ворочаются в голове, слезы продолжают литься, и рыдания сотрясают тело, как будто оно никак не соединено с мозгом. Почему? Я не понимаю.
«Лево» начинает вибрировать, и мама негромко ругается и тащит меня в гостиную, на диван. Приносит Себастиана, готовит горячий шоколад. Сидит со мной. Растирает мне плечо. На коленях мурлычет кот. Ее лицо — непонимающий вопрос.
— От меня слишком много проблем, — говорю я наконец, нарушая тишину. — Вы хотите отослать меня обратно.
— Что? Конечно, нет. Почему ты так говоришь?
Я рассказываю о Тори, которую вернули. Мама слушает, но не удивляется.
— Тори? Та милая девочка, что была с Беном на выставке, да?
Я киваю.
— Что с ней случилось?
Мама медлит с ответом.
— Пожалуйста, скажи мне.
— Я действительно не знаю, — говорит она, но видно, что ее выводы недалеки от наших с Беном: ничего хорошего. — Но, может быть, ее мать и не имеет к этому никакого отношения.
— То есть как?
— Девочка была языкастая, дерзкая. Возможно, кто-то услышал и решил, что она не выполняет условия контракта. Понимаешь? Ей предоставили второй шанс, но она оказалась недостаточно благодарной.
— Кто-то услышал? Кто же, например? Неужели все вокруг только и шпионят за мной все время? — Я оглядываюсь, как будто везде за мебелью прячутся невидимые глаза и уши.
— Все не так плохо, Кайла, — мягко говорит мама. — Регулярные доклады составляют немногие: учителя, медсестра, наверно, доктор Лизандер.
— Ты докладываешь обо мне? А папа?
— Конечно. Это часть договора, который мы подписали, когда брали вас с Эми. Но ты не беспокойся, я никогда не скажу ничего такого, что вызвало бы у них тревогу. Понимаешь?
Показалось ли мне только или она действительно подчеркнула слово «я»?
— Послушай меня, Кайла. Я не собираюсь отсылать тебя. И я этого не сделаю.
— Несмотря ни на что?
— Несмотря ни на что. И я больше не стану заставлять тебя есть брокколи.
В тот же вечер, уже лежа в постели и чувствуя спиной теплое урчание Себастиана, я не сразу вспомнила, из-за чего так расстроилась. Но я знала, что — как в случае с нелюбимой брокколи, умением водить машину и рисовать левой рукой — никогда не рыдала так, как сегодня. Я не знала, как плакать, у меня это плохо получалось, потому что я этого не делала.