Старик
Шрифт:
18.
Я уселся на скамеечку, неподалеку от станции. Приятно пахло теплым гравием. Такой специфический железнодорожный запах, с примесью мазута. Солнце давно село и горизонт пылал алыми и зелеными полосами. Заговорили сверчки - стражи ночи. (На самом деле это - цикады, но мы уже так привыкли говорить, не все ли равно?) Где-то далеко стрекотала удаляющаяся электричка. К этому добавился еще один звук, словно рядом кто-то энергично и часто сморкался. Я покосился поверх очков и обнаружил, что я на скамейке не один: то была женщина лет тридцати пяти, с такой фигурой, что я сразу как-то внутренне помолодел. Она безудержно рыдала, но не в голос, а глухими всхлипами, с икотой, так, что вся энергия передавалась мне вибрацией скамейки. Это все мои очки! По бокам - вижу, перед собой - полный туман. Как я ее проглядел? Но почему? Почему?
– вопрошала она, обращаясь в пространство, - Почему они все такие скоты? Я понял, что это приглашение к разговору и, поскольку функция жилетки мне была давно и хорошо знакома, участливо спросил:
– Кто скоты? Те, кто вас обидел? Что вы, душенька, так убиваетесь? (Хорошо сказал. Сипло, бесцветно. "Душенька" - тоже в масть.) Она достала сигарету и зажигалку.
– Вы, что, поссорились с мужем?
Да каким там мужем! Хватит с меня моего первого. Триста лет он мне в гробу снился. Покажите мне дуру, кто сейчас во второй раз выходит? Так, сошлись с одним. И вроде, неглупый, и с машиной, и разводной. Думала: не надо мне никакой росписи, не в штампе дело, будем так жить...
– И что же, гуляет?
Нет. В том-то и дело, что нет. Но как деньги заведутся - он пить. Квасит и квасит. Я уж и за компанию с ним пробовала, но это ж можно самой скорее спиться совсем. Я его предупреждала, что от своего уже достаточно натерпелась, больше не хочу.
– А он, что?
– А ему - как с гуся вода. Думал, я покричу и успокоюсь. Стоит, лыбится, а от него перегаром прет. Я ему вещички собрала - и на кислород. А он меня еще...
– А что, раньше он не пил?
– спрашиваю.
– Пил. И я с ним тоже. Но вначале это как-то весело было, а тут же черте что. Теперь все. Я его выставила.
– И не вернется?
Не знаю. Не хочу больше ничего. Вот вы пожилой человек, опытный. Ну скажите мне, что я - дура какая-то или уродина? Молодая, симпатичная, без закидонов. Или поговорить со мной не о чем? Что ему еще надо было? Ну, милая, насчет "молодой" - это понятие растяжимое. Славная - да. Насчет "дуры" - есть определенные сомнения. Судить не берусь. От самой тоже не духами несет, но это, видимо, от расстройства чувств.
– Я же всей душой, - опять зарядила она, растравляясь.
– У меня сердце доброе. Но почему все садятся на голову? Я же ничего не требую.
Просто иногда хочется тепла, какого-то внимания... А он придет "готовый" и от него... толку, как от покойника... Почему, почему? Ее опять сотрясли спазмы. Она уткнулась мне в плечо и беззвучно икала.
Я отечески обнял ее своей мягкой, безвольной и безжизненной рукой:
Ну, что вы, что вы, не надо. Это еще все образуется. Ну, что ты так, за... (Стоп! Никаких "зайцев" и "котиков"! Я же - старик!) Что ты, голубушка. Зачем же так? Все будет хорошо, вот увидишь. (Ни черта хорошего не будет).
– Ага, вам легко говорить. Вы свое пожили, а я теперь одна. А я женщина, женщина, в конце концов! Я не бревно!
– и она снова зарыдала на моем плече. Боже! Почему я в гриме? Летний вечер у моря. Пустая дача. Дама нуждается в утешении. Что в подобных случаях делал Отец Сергий? ГДЕ МОЙ ТОПОР? Под каким предлогом я ушел, не помню. Запомнил только, что ее звали Вера, а в моем кармане оказалась ее зажигалка.
Ночью меня преследовали эротические сны.
Вот я снимаю парик (седина во сне трансформировалась в парик) и иду по пустынному пляжу. Встречаю Веру и делаю вид, что вижу ее впервые. Мы знакомимся, болтаем о чем-то и я приглашаю ее к себе. Мы поднимаемся с пляжа по деревянной лестнице. В комнате она бросается мне на шею и огорошивает меня заявлением, что она - женщина, в конце концов. Ее мокрый купальник куда-то улетучивается, речь перестает быть членораздельной. Мы валимся куда-то... В самый интересный момент она вдруг спрашивает: "А это что такое?" - и показывает на мой костюм, висящий на стуле. Рядом лежат очки, парик и ее, очень приметная зажигалка. Она вскакивает и бьет меня по носу, наотмашь: "Ах ты тварь, подонок, дрянь, животное! Я с тобой, как с человеком, а ты из меня дурочку делаешь?!"
Я проснулся, как просыпается вулкан - весь в жару. Но женские вопли не прекращались: "За дурочку меня держишь!" - неслось с соседней дачи, - "Вот, подожди, папа приедет, я ему все расскажу!" Хлопнула дверь и вопли затихли. Слов уже было не разобрать, и для меня навсегда осталось загадкой, что должен был, к своему ужасу, узнать чей-то папа. Господи! Девять часов. Нашли время, когда ругаться! С утра пораньше. Порядочным людям спать не дают!
19.
Сегодняшний день посвящаю "разбору полетов". Выходить не буду. Хватит с меня вчерашних впечатлений. Тоже мне! Гениальный Лоуренс Оливье вошел в роль! Ну, и что я с ней сделал? Профанация. Разыграл парочку старперов, для начала, а потом влез в душу горемычной бабенке. Влез, самым подлым образом. (А кто ее просил со мной откровенничать?) Как это, кто? Да она бы в жизни не сказала бы такого молодому - одному из этих "скотов". ( А я ее за то, утешил.) Ничего я ее не утешил. Или уже надо было по-другому утешать. (А кто я ей такой, чтоб с ней носиться?) А кто ты ей такой, чтоб с ней играть? Или это - колода карт? (Да, это не колода, не бревно, она так сама сказала.)
– Ей не нужны твои советы.
– А я ей ничего не советовал. Ей нужно было поплакаться.)
– Так ты просто благородно подставил плечо?
– Подставил и ей стало легче.)
– Или тебе стало легче?
– Мне, как раз, наоборот.)
– Не за то переживаешь.
– А ты у нас больно совестливый?)
– Не больно. Отстань.
– Сам отстань.
– Самый раз - пить зеленку. Я уже разговариваю "с умным человеком". Я уже говорю со своей тенью! А почему бы не попробовать? Грим все еще на мне. Попробуем такой этюд: Я, Витя, "молодой-зеленый", говорю с Николай Иванычем. У зеркала. Я прекрасно знаю свое лицо и по напряжению мышц, натяжению кожи, "вижу" каждое свое выражение изнутри. Это нормальный профессиональный самоконтроль. Некоторых удивляет, но так любой человек управляет своей мимикой - изнутри. Только не все при этом играют, тогда все происходит естественно. Я же могу изобразить, что захочу. Ничуть не сложнее, чем пианисту играть "вслепую", не глядя
на клавиши. Оставим в покое мой инструмент. Лицо в гриме - это уже совсем другое ощущение. Кожа стянута и мимикой труднее управлять. (Вы не пробовали играть на рояле в перчатках?) Кроме того, мимическая норма праобраза и моя собственная - различны. Что для него - покой, для меня гримаса. Поправка на это. Попробую вести диалог с Ним. Говорит Он - я смотрю в зеркало, привыкаю, изучаю. Реплики от себя даю с закрытыми глазами - тогда я вижу себя обычным, без грима. А Его только когда говорит Он. Что ни говори, а результаты - на лицо. У меня появилось старческое "жевание" - челюсть ходит туда-сюда. Но очень трудно дается улыбка. Не дежурный смайл, я имею в виду. Как это только люди клюнули на мякину? Деды - из-за плохого зрения, Верочка - от слез. А я сам себе не верю. Пообщался с зеркалом - и теперь еду крышей. Ну, его! Смываю это уродство, потому что уже кожу печет. Хватит на сегодня, а не то можно и правда, прихворнуть. Не исключено, что я даже излишне критично отношусь к сделанному мной. Детям, чтобы спрятаться, достаточно зажмурить глаза. Я сам любил заползать под стол одной головой - под скатертью так темно! А если еще зажмуриться - верняк, не найдет никто. Мама ходит по комнате и "ищет" меня: "А где это наш Витя? Куда это он пропал? (Чья попка и пара ножек торчат наружу - на этом акцент не ставился.) Другая крайность в подобных играх анекдот про наркомана, который прятал от милиции наркоту, а спрятав, "репетировал" в лицах: "Спрячу тут - милиция найдет тут. Спрячу под полом милиция и под полом найдет. Спрячу-ка я на балконе, авось не найдут!" Кончается тем, что он выпадает из собственного окна: "Ну да, а откуда же у меня балкон?" Может, и я так. Им невдомек, а я терзаюсь. На воре шапка горит. Кое-что по ходу черкаю в дневник. Если б его кто-нибудь прочел, решили бы, что меня надо срочно изолировать. А там все только по делу. Мне то для "домашнего пользования" развернутые комментарии не нужны. Вспомнил свою первую отроческую депрессию, первый кризис. Мне было лет двенадцать, дело было летом, в детском санатории. Ожидая процедур, сидел в коридоре и читал, от нечего делать, всякие дурацкие стенды - о вреде курения и проч. Меня вдруг поразила статистика: оказывается, сердце человека за всю жизнь отбивает что-то около миллиарда ударов. Ну и что, казалось бы? Так нет же: я тогда с неделю ходил, сидел, и даже лежа считал удары. Вот уже на сто меньше, на тысячу, а завтра будет на сто тысяч меньше. Солнце палило, все играли, ржали и бегали, а мне было холодно и тоскливо. Но в итоге я с собой договорился: "Ладно. Миллиард - это в среднем. До него еще надо дожить, а там - посмотрим." Решение, которое ничего не решало, но как трудно оно далось, и как потом стало легче. Почему, вот, горцы - такие долгожители? Овечье молоко, покой, чистый воздух? Фигушки. Они просто не знают про миллиард. Кто-то верует (он же - блажен), кто-то занят, ему некогда сидеть и ждать, пока пробъет его час. А кому-то дается спасительная соломинка: оказывается, жизнь еще может просто НАДОЕСТЬ. Мой старик из тех, кто уйдет спокойно, без метаний. Конечно, страшновато, когда гасят свет. Но, с другой стороны - не такая уж и трагедия. Трагедия - это когда ты сам к этому стремишься.20.
Перечитывал кое-что из дневника. Жуть! Единственное, чего я не успел написать - свежую мысль о том, что "жизнь - штука сложная". Не, Витенька, не расслабляйся, рано. И что толку думать, как ты будешь отдавать концы? Думаешь - значит, уже отдаешь. Бенджамен Франклин, между прочим, говорил, что лучше один день - сегодня, чем два - завтра. Даром, что ли его портрет на стобаксовой?
Оставшиеся дни до моей акции я почти не выходил с дачи. Много читал -в основном, всякую бульварщину, что попадалось на полках. Влазить в какие-нибудь приключения не хотелось. Не тянуло и на пляж. Я мог очень спокойно сидеть с папироской на деревянном крыльце и радоваться жизни. Многое как-то само собой отпало. Женщины? Никакое влечение не заставит терпеть их глупость и пакостность. Неужели что-то поломалось внутри?
Нет, я-то еще не старик. Я - действую, я - желаю. Разве это апатия? А чего я желаю? Стать стариком. Господи, опять бред! Нет, Хайд еще не вышел из узды! Сегодня юбилей у Марка. День моего триумфа или... нет, даже думать не хочу. Сегодня я уезжаю с Сашиной дачи. А я привык. Тут было по-всякому. Я тут, можно сказать, "жизнь прожил". Собрал вещи привел жилье в относительный порядок, перекурил напоследок и вышел оттуда, заперев дверь. Было такое чувство, что я с кем-то расстался. С утра еще возился со своей экипировкой. Все проверил и выполз из логова только к трем. Дневник я оставил на столе, ведь я еще сюда обязательно вернусь и мы с Саней, даст Бог, отметим некоторые события. Интересно, матушка уже всем трубки пообрывала, по поводу моих "гастролей"? В город ехал, как чужой. За то я научился смотреть: вот, вижу я ветку дерева, и не думаю, отчего она такая, какой породы. Никаких хлорофильных реакций, никаких человеческих профилей в очертаниях, ветка, как ветка. Я долго молчал и пропитался этим молчанием. Хорошо иногда и не думать. А когда заткнется этот назойливый глупый внутренний человечек, со своей геометрией, моралью и всякой пустопорожней болтовней, все предметы вокруг сразу начинают громко кричать. Оказывается, можно ими и не управлять, а только смотреть на них. Вот, не властен я над этим деревом, даже если я спилю его и выстругаю из него гроб. На станции я видел нищего с табличкой :"Слепой". Забавно было бы увидеть дерево с табличкой: "Cogito, ergo sum."
Прибыв на вокзал, я позвонил Саше и, к своему удивлению, застал его дома. Мне не хотелось длинных расспросов, и мы договорились, что я оставлю ключи у соседки. Он удивился, зачем такая конспирация, но я что-то промычал и повесил трубку. В девять вечера я с замиранием сердца подходил к марковской даче. Я, уставший, старый больной человек, который с утра съел только булочку с кефиром на вокзале. Марковская "вилла" сияла и гремела. Еще только подходя к ограде, я слышал очень приличный джаз и заметил мелькание пестрых фигурок. На травке перед домом столы сдвинуты покоем. "Тихая домашняя обстановка" ограничивалась примерно тридцатью гостями. Марик в своем репертуаре. Я поискал глазами и увидел итальянцев. Он таки затащил их сюда! Слава Богу. Можно действовать. Вперед, актер!