Спонсоры
Шрифт:
— Так все просто? Правда? — удивляюсь я.
— Что он там болтает? — дергает меня Ален.
— Уж поверьте, Francuzi, если я вам это предлагаю — ничего лучше и не придумаешь.
— Точно, — подтверждает бородач.
Стальной Взгляд дает нам понять, что аудиенция окончена. Мы встаем и благодарим. Хозяин кабинета провожает нас до двери, прогоняет «румынскую морду», которой тоже надо продлить визу, и она томится в коридоре, не зная, к кому обратиться, а напоследок говорит:
— Терпеть их не могу, этих поганых румын, пусть идут ко всем чертям! — И, похлопав по спине Алена, добавляет: — Удачи вам, Francuzi!
Наверное, против Francuzi он ничего не имеет, думаю я, но надо еще проверить, не запудрили ли мозги нам эти двое только для того,
Все идет в точности по сценарию Стального Взгляда. Берем напрокат «юго» (самую дешевую, но самую крепкую из сдававшихся в наем машин), заправляемся и трогаемся в путь. Дорога до выезда из Белграда раздолбанная, повсюду раздавленные собаки и перевернутые помойки, то и дело застреваем в пробках, дышать нечем, одним словом — хаос. Направление, стало быть, на Врсак.
Погода между тем отличная, окно у нас открыто, и вскоре деревенский воздух нас успокаивает. Я уже и позабыла, как это — дышать, чувствовать божественный аромат сосен и свежескошенных трав, к которому примешивается сладковатый запах дунайской тины… Прикуриваю — нельзя же терять хорошие привычки! — и наблюдаю за смертниками-насекомыми: они с завидной регулярностью кончают жизнь самоубийством, разбиваясь о ветровое стекло. Звук, с которым они это проделывают, — шмяк, шмяк, шмяк — малость раздражает, гнойно-желтые потеки на стекле тоже. Чтобы заглушить хотя бы звуки, Ален включает радио. Опять Цеца, на этот раз песенка под названием «Воздух, которым я дышу», в которой певица заявляет:
Мне не нужно ни воздуха, ни тишины,
Губ твоих поцелуи — и те не нужны,
Ничего мне не нужно, оставьте меня…
Мимо проплывают дома, похожие на калифорнийские виллы. Кажется, их строят и строят бесконечно, их возводят из кирпича и бетона бывшие каменщики или чернорабочие — те, кто годами вкалывал на Западе, те, кто там трудился до седьмого пота и заработал-таки достаточно, чтобы собственными руками построить себе мечту своей жизни и показать всем, как преуспел в дальних краях, не сумев ничего добиться в родной стране.
Мне не нужно воды, мне не нужно весны,
Твои сильные руки — и те не нужны,
Ничего мне не нужно, оставьте меня…
По словам Стального Взгляда, от столицы до этого самого Врсака часа два, но, принимая во внимание, что мы едем со скоростью восемьдесят километров в час, поскольку «юго» — не самая мощная машина, а дороги в отвратительном состоянии, Ален считает, что меньше чем в три или даже четыре часа мы не уложимся, и это еще в самом лучшем случае. Нам все время приходится объезжать ямы, следить за тем, чтобы не попали под колеса бродячие псы и прочие твари разных видов, включая подобных нам двуногих — крестьян, идущих пешком или едущих в повозках, запряженных строптивыми ослами.
Меня начинает сильно тошнить, спину и шею сводят болезненные судороги, и я обретаю уверенность в том, что «юго» — машина примитивная и ни к черту не годная для поездки по балканским ухабам.
Первую остановку делаем вдали от населенных пунктов, по существу — в пустыне. Нам надо пописать и размять затекшие мышцы.
Следующая остановка — у швейцарского шале площадью метров в тридцать, которое при ближайшем рассмотрении оказывается чайным салоном. Да-да, чайным салоном — на обочине дороги, с полями до горизонта на заднем плане. Этакое сюрреалистическое видение, обставленное вполне китчево — в стиле Пьера и Жиля,[70] столики накрыты вышитыми скатерками, кругом красные атласные подушки в форме сердца, со стен подмигивают иконы, огромное распятие, усыпанное стразами, представляет агонизирующего Христа в колорите наивного искусства, тут же пластмассовая Святая Дева из Лурда с чудодейственной водой… Управляет тут хозяйством свихнувшийся трансвестит в австрийском дирндле.[71] Этот псих подает нам «русский чай» в стаканах наливая его из серебряного самовара, и венское
печенье, рецепт которого, безусловно, никому, кроме него… или нее, неизвестен.Третью остановку, часа два спустя, мы делаем перед государственным рестораном. Он — посреди леса. Свернув с шоссе, надо ехать по земляной дорожке, где на каждом шагу указатели, прибитые гвоздями к деревянным столбикам. Сюда, по всей очевидности, мало кто добирается, а сегодня, похоже, мы вообще единственные посетители построенного между соснами домика под соломенной крышей — в таком могли бы жить Ганзель и Гретель. Столики на козлах, вместо стульев — скамейки, выдолбленные из стволов гигантских деревьев, официантка с пшеничными косами и фарфоровым личиком… Нам приносят шопский салат, блюдо сармы,[72] пиво и непременную сливовицу — она включена в счет. В финале подается турецкий кофе, и все вместе стоит меньше десяти евро. Прямо по-царски.
В четыре пополудни машина начинает икать и кашлять, мне кажется, что вот сейчас она отдаст богу душу, оставив нас под палящим солнцем, но Ален подливает воды в радиатор и масла, и мы сразу же трогаемся с места и едем, даже что-то мурлыча, ля-ля-ля…
Ровно в 16.35 «юго», начиненный Francuzi, останавливается у пограничного поста во Врсаке. Всю дорогу Ален верил в успех нашего предприятия, но тут вдруг начинает сомневаться, сможем ли мы вернуться в Сербию, вот окажемся за границей — а обратно нельзя, и придется нам остаться в Румынии. Вполне ведь вероятно, говорит он, что «эти» (он имеет в виду Стальной Взгляд и его приспешника) попросту навешали нам лапши на уши, ничего себе розыгрыш, сейчас наверняка помирают со смеху, ха-ха-ха, ха-ха-ха! — радуются, вона как облапошили бедных Francuzi, м-да, все-то «им» хиханьки да хаханьки… Сомнения Алена настолько велики, что в конце концов он и меня склоняет к тому, что, да, конечно, есть такая возможность, и, когда строгий на вид сербский таможенник просит показать бумаги, сердце у меня уходит в пятки. Но строгий на вид таможенник пропускает нас без каких-либо осложнений, и мы доезжаем до чана с какой-то сверкающей на солнце и отливающей голубым жидкостью для дезактивации, то бишь санитарной обработки, но кого здесь надо дезактивировать, ни черта не понимаю, видимо, всех сербов скопом — раз и навсегда.
С той стороны — румынская граница. Как нам было сказано, мы разворачиваемся, немного не доехав до чана с жидкостью, отливающей теперь бутылочно-зеленым, строгий на вид таможенник смотрит на нас из будки и бровью не ведет, мы возвращаемся в Сербию, и тут другой строгий на вид таможенник опять просит предъявить бумаги, минута легкой паники, когда он указывает на пограничный пункт, куда нам следует, оставив здесь машину, пройти, чтобы обновить картонку с визой.
— Что такое? — волнуется Ален. — Мы вляпались в дерьмо, так я и знал, так я и знал с самого начала! — Он трагически морщит лоб.
Пограничный пункт представляет собой сборный домик барачного типа из клееной фанеры с оцинкованной крышей. Внутри сидят еще трое строгих и ужасно несговорчивых на вид, они играют в карты. Воняет потом, перегаром и лежалыми окурками. Когда мы заходим, они, едва взглянув на нас, продолжают партию, а один даже делает новую ставку, выкладывая динары и евро на бочку сливовицы, которая заменяет им стол.
— Что, Francuzi, — говорит первый Несговорчивый На Вид (должно быть, он успел уже познакомиться с нашими документами). — Значит, возвращаемся в Сербию?
Этот толстяк — он точно главный у них, похоже, он командует остальными, и на вид он самый несговорчивый, ну просто ужасно-ужасно несговорчивый и строгий.
— Ну всё, они видели наш маневр, не такие они кретины, их не проведешь, я знал, с самого начала знал, что это дурацкая затея, — шепчет Ален.
— Он кто — твой парень? — спрашивает другой, с иронией глядя на меня.
— Да… — лепечу я. — Это мой жених…
— Чего ж ты его не кормишь, барышня, вон он какой тощий! Надо его хоть у нас малость подкормить, чтобы потолстел твой Francuzi! — советует он, смерив взглядом Алена.