Спартак
Шрифт:
— О, я это знаю! — взволнованно воскликнул Спартак. И тут же, спохватившись, добавил: — Да, да, я верю тебе.
— И ты должен этому верить… потому что, видишь ли, она уважает тебя… гораздо больше, чем любая другая матрона на ее месте уважала бы ланисту своих гладиаторов. Она часто разговаривала со мной о тебе… восхищалась тобой, в особенности с тех пор, как ты расположился лагерем на Везувии, при каждом известии о тебе… Когда мы услыхали, что ты победил и разбил трибуна Сервилиана… когда узнали о твоей победе над Клодием Глабром, она часто говорила: «Да, природа щедро наградила его всеми достоинствами великого полководца!»
— Она так говорила? — нетерпеливо
— Да, да, она так говорила!.. — ответила Мирца, продолжая готовить ужин. — Мы долго здесь останемся? Я хочу позаботиться о твоей палатке… Эта совсем не подходит для доблестного вождя гладиаторов… В ней такой беспорядок… и нет самого необходимого… У любого солдата жилье лучше… Ну да, она так говорила… И как-то раз она спорила со своим братом оратором Гортензием, ты ведь знаешь его? Так вот она защищала тебя от его нападок, говорила, что война, которую ты начал, — справедливая война, и если боги пекутся о делах людских, то ты победишь.
— О, божественная Валерия! — чуть слышно произнес Спартак, бледнея и дрожа от волнения.
— И она, бедняжка, так несчастлива, — продолжала девушка, — так, знаешь ли, несчастлива!
— Несчастлива?.. Несчастлива?.. Почему?.. — живо спросил фракиец.
— Она несчастлива, я это знаю… Я не раз заставала ее в слезах… часто глаза ее бывали опухшими от слез… часто я слышала, как она глубоко вздыхала, очень часто. Но почему она плачет и вздыхает, я не знаю, не могу догадаться. Может быть, из-за неприятностей с ее родственниками из рода Мессалы… А может быть, горюет о муже… Хотя едва ли… нет, не знаю… Единственное ее утешение — ее дочка, Постумия. Такая милочка, такая прелестная крошка!..
Спартак глубоко вздохнул, смахнул рукой несколько слезинок, скатившихся из глаз, резко повернулся и, обойдя кругом палатку, спросил у Мирцы, чтобы переменить тему разговора:
— Скажи, сестра… ты ничего не слышала о Марке Валерии Мессале Нигере… двоюродном брате Валерии?.. Я с ним встретился… мы с ним бились… я его ранил… и пощадил его… Не знаешь ли ты случайно… выздоровел ли он?
— Конечно, выздоровел!.. И об этом твоем великодушном поступке мы тоже слышали!.. Валерия со слезами благословляла тебя. Нам все рассказал Гортензий, когда приехал на тускуланскую виллу… После смерти Суллы Валерия почти круглый год живет там.
В эту минуту на пороге палатки появился один из деканов гладиаторов и доложил, что молодой солдат, только что прибывший из Рима, настойчиво просит разрешения поговорить со Спартаком.
Спартак вышел из палатки на преторскую площадку; лагерь гладиаторов был построен в точности по образцу римских лагерей. Палатка Спартака была разбита на самом возвышенном месте, и перед ней было отведено место для военного суда. Эта площадка у римлян называлась преторской. За палаткой Спартака находилась другая палатка, где хранились знамена; возле нее стоял караул из десяти солдат во главе с деканом. Выйдя из палатки, Спартак увидел идущего к нему навстречу юношу, о котором ему только что доложили; юноше этому в богатом военном одеянии было на вид не более четырнадцати лет.
На нем была кольчуга, облегавшая плечи и тонкий, гибкий стан; она была сделана из блестящих серебряных колец и треугольников, соединенных между собой в непрерывную сеть, и доходила ему почти до колен. Панцирь этот был стянут в талии кожаным ремешком, отделанным серебряной насечкой с золотыми гвоздиками.
Ноги были защищены железными наколенниками, затянутыми позади икр кожаными ремнями,
правую руку защищал железный нарукавник, а в левой юноша держал небольшой бронзовый щит, украшенный чеканными фигурками тонкой работы. С правого плеча вместо перевязи спускалась к левому боку массивная золотая цепь, на которой висел изящный короткий меч. Голову юноши покрывал серебряный шлем, на котором вместо шишака возвышалась золотая змейка, а из-под шлема выбивались золотистые кудри, обрамлявшие прекрасное юношеское лицо — нежное, словно выточенное из мрамора. Большие миндалевидные и лучистые глаза цвета морской волны придавали этому милому, женственному лицу выражение отваги и решительности, что никак не соответствовало всему хрупкому, нежному облику юноши.Спартак недоуменно посмотрел на юношу, затем повернулся к декану, вызвавшему его из палатки, как бы спрашивая его, этот ли воин желал с ним говорить, и когда декан утвердительно кивнул головой, Спартак подошел к юноше и спросил его удивленным тоном:
— Так это ты хотел меня видеть? Кто ты? Что тебе нужно?
Лицо юноши вспыхнуло, затем вдруг сразу побледнело, и после минутного колебания он твердо ответил:
— Да, Спартак, я.
И после короткой паузы добавил:
— Ты не узнаешь меня?
Спартак пристально вглядывался в тонкие черты юноши, словно отыскивая в памяти какие-то стершиеся воспоминания, какой-то отдаленный отзвук. Затем он ответил, не сводя глаз с своего собеседника:
— В самом деле… Мне кажется… я где-то видел тебя… но где?.. когда?..
Затем снова наступило молчание, и гладиатор, первым прервав его, спросил:
— Ты римлянин?
Юноша покачал головой и, улыбнувшись печальной, какой-то вымученной улыбкой, как будто ему хотелось заплакать, ответил:
— Память твоя, доблестный Спартак, не так сильна, как твоя рука.
При этой улыбке и этих словах точно молния осветила сознание фракийца; он широко открыл глаза и со все возрастающим удивлением вперил их в юного солдата и неуверенным тоном воскликнул:
— Вот как! Неужели!.. Может ли быть?.. Юпитер Олимпиец! Да неужели это ты?
— Да, это я, Эвтибида. Да, да, Эвтибида, — ответил юноша, вернее девушка, так как перед Спартаком действительно стояла переодетая куртизанка Эвтибида. Он смотрел на нее и никак не мог прийти в себя от удивления. Тогда она сказала:
— Разве я не была рабыней?.. Разве я не видела, как родных моих обратили в рабство?.. Разве я не утратила отечества? Разве развратники-римляне не превратили меня в презренную куртизанку?
Девушка говорила, еле сдерживая гнев, а последние слова произнесла чуть слышно, но со страстным негодованием.
— Я понимаю, понимаю тебя… — задумчиво и грустно сказал Спартак, — может быть, в эту минуту он вспомнил о своей сестре. Минуту он молчал, затем, подняв голову, добавил с глубоким, печальным вздохом: — Ты слабая, изнеженная женщина, привыкшая к роскоши и наслаждениям… Что станешь ты здесь делать?
— О! — гневно воскликнула девушка. Никто не подумал бы, что она способна на такую вспышку. — О, Аполлон Дельфийский, просвети его разум! Он ничего не понимает. Во имя фурий-мстительниц! Говорю тебе, что я хочу отомстить за своего отца, за братьев, за порабощенную отчизну, за мою молодость, оскверненную распутством наших угнетателей, за мою поруганную честь, за мою загубленную жизнь, за мой позор, а ты еще спрашиваешь, что я собираюсь делать в этом лагере?
Лицо девушки и прекрасные ее глаза горели гневом. Спартак был растроган этой дикой энергией и силой и, протянув руку гречанке, сказал: