Совсем чужие
Шрифт:
Земля еще не просохла. Марина скользила по тропинке, съезжала в лужи.
— Возьми меня под руку, — попросила она Григория. Он поспешно подошел, схватил под локоток и, шагая сбоку, повел ее по сухому месту.
— Понравилась тебе картина? — наконец решился заговорить Григорий.
— Обманывают дураков, — раздраженно отозвалась она. — В жизни так не бывает. Ты заметил, что в кино любовь — лучше и не придумаешь.
— И в жизни и в кино раз на раз не сходится, — возразил он. — Помнишь стариков Демьяновых? Вот тебе и жизнь.
— Правда, — вдруг поразилась она и посветлела. — Я их встречала. Иду как-то с поля и слышу пение. Голоса негромкие, приятные такие. Не пойму, откуда быть тут певцам. Я замерла как вкопанная, вслушиваюсь. Подхожу к посадкам,
Из района тогда шли, пенсию деду хлопотали. Всегда были вместе, один без другого никуда. Но таких дружных редко встретишь, — с сожалением заключила она. И, жадно вздохнув, обронила: — А как бы хотелось по-демьяновски пожить… У них вся жизнь, словно их песня, — веселая и ладная.
Они подошли к школе, где в двух небольших комнатках жила Марина со своей матерью, Анастасией Семеновной, работавшей уборщицей. Григорий открыл калитку, пропустил Марину вперед. В палисаднике они сели на скамейку.
Ночной ветерок обдавал холодом и сыростью. Стойкое жаркое лето сдавалось, отступало перед осенью. Марина плотнее закуталась в плащ, прижалась к Григорию. На чистом небе перемигивались лучистые звезды. Неожиданно глухую тишину потревожил голосистый баян. Васька Попов, закрыв будку, шел домой, наигрывая. Временами баян внезапно замолкал: Васька Попов оступался, ругаясь, вылезал из лужи.
Марина тихонько запела. Тоскливый голос ее лился перекатным тихим ручейком:
Замела метель дороги, Скрылся тонкий санный след… Стынут руки, стынут ноги, А его все нет и нет.И часто мигают ее веки, застилаются слезами глаза. Их не видит Григорий, но чувствует, понимает ее. Он знает ее с детства.
В памяти вспыхнула живая картина. Он лежит на траве под тенью, возле грейдерной дороги, с обеих сторон заросшей высокими густыми вязами. Возле него трещотка, которую он время от времени крутит, пугает резким звуком воробьев, налетавших разбойничьей стаей на колхозную пшеницу (тогда еще не было совхоза). Зашелестели кусты, и появился Николай. Они вместе учились в семилетней школе, в то время закончили шесть классов. Николай пришел к нему покрутить трещотку. Григорий старше Николая только на два года, а выглядел намного взрослее и крепче физически. Заласканный и чистенький сынок учительницы тогда заискивал перед Григорием. Он принес ему целую фуражку анисовок. Пока Григорий их ел, Николай, взяв трещотку, незаметно отошел в сторону. Выглянув из-за деревьев на дорогу, Николай заметил всадника и притаился в кустах. Как только верховой поравнялся с ним, он обеими руками завертел трещоткой. Лошадь поднялась на дыбы, бросилась к противоположной стороне посадок, дико всхрапывая, забилась в кустах вяза. Седок едва удержался в седле. Он выкрикивал ругательства и угрозы. Николай побледнел, боясь взбучки, на четвереньках пополз в пшеницу прятаться. На шум прибежали Васька Попов, Володя Усачев и Марина. Они шли по грейдеру с реки после купания. Всадник, успокоив лошадь, стал у них выведывать:
— Кто это хулиганил?
— Гришка, — вполне определенно заявил Володя.
Марина стойко возражала:
— Как тебе не стыдно, Усач! Гриша не мог этого сделать!
— Сказа-а-ла, — издевательски протянул Володя. — «Не мог». А кто же тогда? Ведь он пшеницу охраняет.
Григорий пролез через кусты, вышел на дорогу.
— Я трещотку не крутил.
Всадник перемахнул ногу, слез с лошади, подошел нему, потребовал строго:
— А скажи кто?
Григорию не хотелось выдавать товарища, и он замялся.
Тогда незнакомец недобро усмехнулся, схватил его за ухо, пригнул к земле, приговаривая:
— Я тебе покажу, паршивец, как безобразничать!
Потом заставил его принести трещотку. Когда
Григорий ее разыскал и возвратился, мужчина сидел уже на лошади, закручивал рыжие усы.— Дай сюда! — скомандовал он.
Григорий подал ему трещотку.
Всадник, то ли хотел ударить его, то ли попугать, взмахнул трещоткой, и она, закрутившись на своей оси, неожиданно для него самого огласила окрестность неприятным дребезжащим звуком: «Тр-р-р-р-р!..»
Лошадь будто взбесилась: встала на задние ноги, пригнула на кусты, затем с пеной на губах, выкатив остекленевшие испуганные глаза, боком понесла всадника, сама не зная куда. Так он и ускакал с этой бедовой трещоткой.
Григорий пробрался через кусты к пшенице, лег на землю и от обиды заплакал. На дороге Марина ругалась с ребятами. Но вскоре и они затихли. И тогда осторожно вылез из пшеницы Николай.
Марина нашла Григория, присела на корточки, начала успокаивать. И хотя он всхлипывал, лежа вниз лицом, слушал ее охотно, отрадно. Ему было приятно, когда Марина защищала его, сочувствовала ему.
А через год он неожиданно раскрылся перед ней.
«Я тебя люблю», — как-то после занятий, оставшись в школе один, Григорий написал мелом на доске.
Марина тогда подглядывала за ним. Просунувшись в открытое окно, она оперлась локтями на подоконник, наблюдала скрытно, а затем, прочитав его признание, не выдержала, пристала с расспросами:
— Ты про кого написал? Скажи, скажи мне.
Григорий смутился, быстро стер написанное с доски и убежал.
— О чем ты думаешь, Гриша? — закончив песню, спросила она.
Григорий от неожиданности вздрогнул.
— Да вот вспомнил, как Николай меня с трещоткой подвел.
— Брось, не говори о нем.
«А может, она и не любила его, а просто так немножко увлеклась?» — с надеждой подумал он.
— А помнишь, как ты меня обидел? — неожиданно повеселевшим голосом спросила у него Марина.
— Когда я тебя обижал? Что ты! — встрепенулся Григорий.
— Ты прибежал к нам за чем-то, кажется за пилой. Я с тобой вышла в сени, и там ты мне сунул в руку записку. В комнате я ее прочитала и заплакала. Ты писал, что меня любишь и целуешь в губы. Я так разревелась, что мама даже испугалась. Мне понравилось твое признание, но зачем же целовать в губы? Разве нельзя любить без поцелуев? За это слово я на тебя сильно обозлилась. Девчонка еще была глупенькая… — И равнодушным голосом спросила: — Ты не замерз еще? В одном костюме сидишь.
И замолкла, забылась, будто была не с парнем, а совсем одна, как там, на берегу реки.
— А ты не забыла, как мы с тобой в лесу сено сгребали? — напомнил ей Григорий о первом поцелуе.
Но она молчала, думая о чем-то своем.
Много было встреч. Григорий-то их помнит. Он ничего не забыл, особенно последнюю встречу.
Дорога опоясала пригорок. Марина, съезжая под уклон на велосипеде, пригнулась, затормозила. И вдруг запрыгала на неровной дороге, ноги сорвались у нее с педалей, и велосипед понес ее вниз. На лугу она налетела на муравьиную кочку и упала на колючий татарник. Когда он подбежал, Марина лежала с закрытыми глазами, недвижимая. У него ледяной холодок пополз по спине. Но вот у нее открылся сначала один смеющийся глаз, затем другой, заалевшие губы улыбнулись.
Потом они поехали по опушке леса. Тропинка вилась среди сосен. Ее часто по пути перехватывали, словно жгуты, оголенные упругие корни деревьев. Под Мариной седельце сжималось, поскрипывало.
— Пригинайся! — временами кричала она.
Иногда ее сигнал подавался с опозданием и тогда Григория больно стегали по лицу ветки. Он беззлобно ругался, а она смеялась.
Проскочив березовую рощу, они выехали к реке. Купаясь, Марина озорничала, плескалась на него водой. И радостно ему было от ее шалостей и совсем родными казались ее поблескивающие задорным огоньком глаза, прилипшие к шее мокрые волосы. Он был уверен, что она довольна сегодняшней прогулкой, купанием, и ей, так же как и ему, не хотелось уезжать от реки, из этого тихого уголка леса.