Чтение онлайн

Так Гала продолжала неподвижно лежать, неделю за неделей, месяц за месяцем, одна в пустой палате. И всегда в уголке ее сознания парило это темное окошко. Были минуты, когда она его боялась. Боялась, может быть, что оно увеличится, иногда боялась, что его откроют ночные существа и проползут через него, сядут к ней на кровать, а она не сможет ничего сделать, чтобы отогнать их от себя. Но чем дольше она лежала и чем яснее становилось, что ее зрение никогда до конца не восстановится, тем любопытнее ей становилось, а что, собственно говоря, видно за этим окном. «Пока ты не знаешь, чем является что-то, — думала Гала, — оно может быть чем угодно». Так могло случиться, что в дни, когда была прекрасная погода и сестры поднимали кровать, чтобы ей было удобнее смотреть в окно, Галу почти не интересовало происходящее на парковке за окном. Ее гораздо больше интересовала часть панорамы,

скрывавшаяся за слепым пятном. В ненастный день она представляла себе, что там, куда она не может посмотреть, сверкает вода солнечного озерца, а когда скучала по маме или хотела поиграть с сестрами, она просто фантазировала, что они на самом деле сидят у нее, только играют в прятки и скрываются в том единственном месте, где она их никогда не найдет.

И так получалось, что долгие месяцы выздоровления, когда Гале еще запрещено было двигаться, она была редко одна, она убегала через секретное окно из своей темницы так часто, сколько хотела и туда, куда хотела. Вещи, скрытые от Галы, почти всегда казались ей красивее и интереснее того, что попадало в поле ее зрения. И через некоторое время одной мысли о чем-то невидимом было достаточно, чтобы утешить ее — удрученную тем, что она, действительно, видела.

Свет — это история.

Полная эффектов, к которым так чувствительны глаза Галы. Из них состоят наши сны. От лучиков свечи до галлюциногенного галогена: снимки засвечиваются, как только его зажгут. Каждый луч отбрасывает магическое сияние и является источником чудес, которые добавляет или стирает, обогащает или обедняет, подчеркивает или размывает. Он дает веру фантазии, делает мрачнейшую действительность прозрачной и дрожит как мираж. Свет — это инструмент, которым я творил миры и свою собственную жизнь. Кто не стремится отсрочить угасание?

— Ах, двигаться, — сказала она, — упиваться движением, это восхитительно! Трудно придумать большее мучение, чем месяцами стоять на одном и том же месте, правда?

Жизнь компонует факты жестче, чем мы сами можем придумать. Скоро, когда рассказ подойдет к концу, Максим не захочет верить, что это действительно были первые слова, которые он услышал от Галы. В один прекрасный день он снова заглянет в захватанный сценарий и вспомнит, как это было.

Гала сидела не шевелясь. Говорила медленно и осторожно, будто до этого молчала несколько месяцев и губы с трудом привыкали к словам. Только потом, через несколько часов, он заметил, что вообще все ее движения были медленными.

— Быть свободной! Ходить, куда хочешь! За одну такую ночь я готова отдать свою жизнь. Двигаться!

Положив локти на спинку стула, она с трудом подняла левую руку и с удивлением посмотрела, как ее безвольно висевшая кисть ожила и начала свободно двигаться.

— Не хочу думать о том, что эта ночь пройдет, — сказала она. #9632;- Не хочу об этом думать, а то я сойду с ума!

Первое прочтение «Бала манекенов» проходило в доме знаменитой пожилой актрисы, которая согласилась быть режиссером этой пьесы для амстердамского студенческого театра. Собралось много желающих, привлеченных ее именем. Максим, в компании всегда неуверенный, с растущим беспокойством рассматривал остальных первокурсников, кружком сидящих в гостиной. Он не знал никого из них. Они так суетились, стараясь, чтобы все увидели и услышали, что они собой представляют, что у него угасла всякая потребность показать себя. Его всегда сбивала с толку манера людей в компании делать одно, когда он ясно видел, что думали они совсем другое.

Интересно, это только он один замечал, или остальные просто делали вид, что ничего не видят. В компании он чувствовал себя, как путешественник в чужой стране, интересующийся местными обычаями и страдающий от невозможности их понять. В то же время, в том расстоянии, которое чувствовал Максим, была некая безопасность. Он мог совершенно спокойно оценивать их намерения и опережать их. Даже если он сидел напротив кого-то, у него все равно было ощущение, будто он наблюдает со стороны, наполовину спрятавшись, и, действительно, большинство присутствующих были слишком заняты рассказами о себе, чтобы по-настоящему увидеть Максима.

Он безошибочно угадал, кто из студентов записался на летний проект лишь потому, что хотел сбежать из своих студенческих комнатушек, а у кого был настоящий актерский интерес. Последние старались всячески произвести впечатление на великую актрису. Она же была занята, в основном, своими лайками, непрерывно тявкавшими и писавшими на все подряд. Время от времени пожилая женщина перед кем-то останавливалась и смотрела большими детскими глазами, пока ей внезапно не

надоедало, тогда она шла дальше и через некоторое время кричала из коридора какую роль, тот или иной гость должны будут играть. В центре комнаты вела записи ассистентка.

У ассистентки был ленивый взгляд, и на плечах шубка.

— Когда я била маленькой, я била польской Ширли Темпл, [26] — говорила ассистентка каждому входящему и, наконец, с глубоким вздохом, как будто теперь уже все потеряно, сказала: — И зал в университете уже снят на конец сентября!

Было начало мая.

Гала опоздала на полчаса. Она появилась в дверях в длинной юбке фиалкового цвета с тремя воланами и футболке с очень большим вырезом. Вместо извинений она улыбнулась. Одной этой улыбки было достаточно, чтобы простить двойное убийство. Один из самых проворных молодых людей уступил ей свой стул, а сам сел на пол. Полька рассказывала об авторе этой пьесы и его значении для футуризма и социализма двадцатых годов. Затем она раздала роли, и старая актриса, которая уже теперь работала в саду, крикнула в раскрытые двери, что вновь прибывшая должна будет читать главную роль.

— Да, та в темно-лиловом, аппетитная, чувственная!

Гала открыла первую страницу. Зажмурилась, словно страница ее ослепила. У нее было удивительное лицо.

Скулы были скорее широкими, чем высокими, а лицо казалось бы плоским, если бы маленький вздернутый носик не придавал ему что-то классическое. Как будто ее никто не ждал, она сначала прочитала про себя свой текст, с которого начиналась пьеса. Наконец раскрыла рот. Ее полные губы были накрашены ярко-красной помадой, уголки губ от природы чуть приподняты.

— Ах, двигаться, — сказала она томно.

Пьеса была старомодной сатирой на презрение буржуазии к массам: в карнавальную ночь оживают манекены парижского Дома мод. С ними сталкивается некий депутат, и они его обезглавливают. Один из манекенов водружает его голову себе на плечи и идет на бал к крупному промышленнику, месье Арно, и там сводит на нет все интриги высшего света. В конце концов он все же выбирает свою деревянную голову вместо человеческой, потому что та полна интриг. Он отказывается от свободы и снова становится манекеном. Короче говоря, все можно было бы рассказать в пятиминутном скетче. Чтение длилось два с половиной часа, с одним перерывом, потому что все пили кофе, и вторым, потому что одна из лаек подняла ножку над юношей, сидевшим у ног Галы. Не успел несчастный высохнуть, как ему сообщили, что вместо роли месье Арно, предложенной ему сначала, ему придется играть второстепенную роль Манекена № 2.

— На главную роль пойдет вон тот длинный, с головой! — крикнула старая актриса, занявшаяся теперь уборкой стенного шкафа, полного старых рукописей времен ее славы.

— С какой головой? — Полька оглядела всех присутствующих.

— Вон тот, — ответила актриса, показывая на Максима, — что стоит, откинув голову, будто смотрит на все свысока.

В заключение пришел художник с набросками декораций или того, что должно было называться декорациями при бюджете в четыреста пятьдесят гульденов. В дверях знаменитая актриса заявила дрожащим голосом, что она, пожилая женщина, все-таки не чувствует себя достаточно сильной для молодежного проекта, и передает режиссуру польской звезде детского кино, после чего все смущенно попрощались и рассыпались по большой площади.

В проходе под Государственным музеем Максима нагнала велосипедистка. Это была Гала. Проезжая мимо него, она обернулась и крикнула: «Пока, до вторника!» Она видела, что Максим невольно оглянулся, решив, что она сказала это кому-то другому, и не зная его настоящего имени, крикнула снова:

— A bientot, Monsieur Arnaux! [27]

— Да-да, — крикнул он, подыскивая остроумный ответ, — до вторника!

Но Гала была уже далеко. Максим никогда до этого не видел, чтобы велосипедистки покачивали бедрами. Он пошел быстрее, ему хотелось подольше любоваться ее пышным задом, покачивающимся на седле вправо-влево. Ему было восемнадцать, поэтому в мыслях он сидел голым сзади на багажнике, держась руками за эти самые бедра.