Солнценосец
Шрифт:
Сердце замерло, стало маленьким и спряталось за грудной клеткой. На негнущихся ногах он повернулся к источнику звука.
На плече Балло сидела птичка, вытянутая им из силков и говорила с ним голосом Чили-Говоруна, его единственного друга.
– Молчишь? Язык проглотил? Мой был сладким, а твой?
Клэй упал перед ней на колени. Дрожащим от страха голосом произнес:
– Ты не можешь знать. Откуда ты знаешь?
– Мне ли, твоему другу не знать? Чик-чир-рик. Это ведь я подал идею.
– Я не... Я не хотел. Я... Мы были в безвыходной
– Да, это так, - согласилась птичка. Она перелетела на нос Балло, клюнула того в глаз.
– Мы были голодны и кинули монетку. Святой или герб. Чик-чир-рик. Я дожжен был понять, что святость всегда выше знати. Всегда.
Желтые огоньки разгорались все ярче и ярче, распускаясь под мертвецом золотым бутоном. Ноги того задымились, но Клэй не чувствовал жара.
Он достал широкий кинжал и отрубил себе палец.
– Вот, возьми. Я вернул тебе долг. Пожалуйста, не мучай меня.
– Ты сам на себя навлек беду, Клэй, - птица выклевала один глаз и принялась за второй.
– Мы дали обещание, что кто бы ни выжил, он не вернется. Мы его дали, Клэй. И ты не сдержал слова.
– Я не должен был этого делать, - простонал Клэй. Он отрубил еще один палец. Потом ухо. Боли не чувствовалось. Только голод и раскаяние.
– Но я так хотел есть...
– Я был вкусным, - самодовольно прочирикала птица.
– Сочным. Скажи, с меня капал жир, когда ты жарил ломтики моего тела?
– Не надо...
– Ах да, ты ведь голодаешь уже который день. Извини, что напомнил.
Птица перелетела к нему на плечо и проворковала в залитую кровью ушную раковину:
– Делать нечего, дружище. Человек - такое же животное, как олень или медведь. И такое же съедобное.
Эти слова Чили-Говорун сказал ему перед тем как кинуть монетку. Клэй понял, о чем толкует птица. Он очень хотел есть. До болезненных спазмов в желудке.
И он начал есть. Сначала пальцы, потом ухо. Он отрезал от своего тела ломоть за ломтем, но так и не мог наесться досыта.
– Ешь, ешь, - чирикала птица.
– Вкусная и сочная еда. И печень. Не забудь про печень!
Расплавленное золото обратило склеп в тронный зал, вырвалось наружу и забило ключом, медленно растекаясь по округе. Поглощая собой и синелист, и мутную воду. Дремавшее зверье и склонившиеся деревья.
Первая, самая древняя червоточина нашла путь в этот мир.
Глава 2
Край мира
– Не люблю жадных людей, - ворчливо изрек Лотт, откусывая от копченого крылышка завидный кусок.
– Так же как и ростовщиков.
Он зачерпнул ложкой похлебку и нечленораздельно пробубнил что-то еще.
– Выбирать не приходится, - примирительно ответила Кэт. Скрыв лицо под капюшоном, она медленно поглощала пищу, тщательно прожевывая каждый кусочек.
– Да и цену он назначил вполне приличную.
Лотт подавился похлебкой и шумно откашлялся.
– Приличную?! Три серебряных марки вместо полновесной золотой? Говорю тебе, он нас обокрал!
– Господин желает травяного отвара или эля?
Лотт уставился на служанку кабака. Покрытое
веснушками лицо было миловидным. Встретившись с ним глазами, девушка зарделась и улыбнулась. Зубы у нее были кривыми, но Лотт тоже улыбнулся и, погладив ее руку, произнес:– Я буду эль, милочка. Темный, из непочатой бочки.
Девушка упорхнула в погреб и через некоторое время вернулась с кувшином пенистого напитка. Лотт отдал ей медный пфенниг делийской чеканки и прошептал что-то на ушко. Девушка закивала и покраснела еще гуще, чем прежде.
– Сдается мне, в накладе ты сегодня не останешься, - хмыкнула Кэт.
Покинуть Гэстхолл через Вкусные ворота, называвшиеся так из-за телег, наполненных едой, ежедневно проезжавших в город, они не смогли. Гулко звонил колокол часовни, стража носилась как угорелая, и ворота закрыли накрепко.
Лотт собрался было уже идти с повинной к градоправителю, уповая на его милость, но Кэт дернула его за рукав и потянула вглубь трущоб.
– Ворота - не единственное место, через которое можно попасть в город, - сказала она ему тогда.
Желтоглазая проникла в Гэстхолл через лаз контрабандистов - в одном месте раствор, держащий кладку искрошился, и камни там стояли только для виду. Разобрав проход, они покинули воспалившийся людской муравейник таким же способом, каким Кэт туда попала.
Спустя день он привел их в деревушку под неказистым названием Комары. Лотт долго и упорно торговался с хозяином таверны, стараясь выбить из старого негодяя еще хотя бы пфенинг, но напрасно. Подсвечник искусной работы ушел почти задаром, а взамен Лотт не получил ни коня, ни припасов. Только три серебряные марки и возможность пользоваться услугами харчевни неделю.
Лотт всерьез подумывал объесть скупого хозяина и тем самым возместить потерю в деньгах. Он доел копченого каплуна, принялся за пахнущий жаром печи ржаной хлеб, вымакивая им остатки ячменной похлебки, одновременно с этим пытаясь решить, как быть дальше.
Пока что он поживет в деревне. Свежий воздух, простые люди - чего еще желать? Лотт хотел подождать, пока Гэстхолл успокоится и вернуться на насиженное место. Желтоглазая не стремилась покинуть его общество и это начало беспокоить бывшего оруженосца. Кэт ему здорово помогла, но вот жить с ней бок о бок так много времени?!
Решив отложить щепетильный вопрос до завтра, Лотт хотел подняться на верхний этаж харчевни, но в коридоре приметил конопатую служанку, поманившую его к себе пальчиком.
Женщин у него давно не было. Лотт восполнил это недоразумение сполна, укрывшись с ней в погребке.
Здесь пахло сыростью, сыром и бражкой. Вскоре единственная свеча догорела, и все погрузилось во мрак.
Он не заметил, как задремал, гладя молочно-белую грудь девушки.
Его разбудил топот многочисленных ног. Люди кричали, хлопали дверями. Он услышал лязг вынимающихся из ножен мечей и в груди все похолодело.
– Тама он остановился, господа хорошие, - елейно говорил хозяин харчевни.
– Я проведу, не сумневайтеся.