Солнце
Шрифт:
Это было предложение о котором многим гостям перекрестка могло только мечтаться, работа, пост, долг, за который бы убивали если бы Хозяйка того пожелала, а досталось ей.
Нелюдимой, острой на язык и когти, ершистой и резкой. Ребенку. Кровососке. Найденышу, которого родной Мир то выбросил, а Хозяйка не иначе как из природной доброты и жалости подобрала.
Завистники.
Но она приняла эту всеми желаемую руку, смотрела из под глубокого расшитого капюшона из-за плеча Хозяйки на Большом Балу в честь ее Признания. И скалилась, победно, самодовольно
И не важно, что она была не первая. Что до нее у Хозяйки были Хранители.
Бесполезные и бесхребетные ублюдки. По мнению самой Марии. Они посмели оставить Хозяйку, испугаться ее сути. Испугаться любить ее бесконечно.
Сначала они мечтали об этом, а потом, получив, не выдерживали ее постоянного присутствия. Предавали клятвы.
Слабаки.
Она искала их взглядом, тогда, в толпе этих лиц. И без сожалений переломала бы им руки, посмей они потянуться к Хозяйке. Не важно, с каким намерением.
Ради Хозяйки она была готова на все. Ради ее безопасности и здоровья. Пугать, калечить, пытать.
Убивать.
Вампиры ее расы не любили убивать. И на вопросы об этом она честно отвечала, что тоже не любит. Это и вправду не доставляло ей удовольствия. Было не рационально. А своей выработанной годами рациональностью Мария гордилась. Ведь это было недоступно Вечным Детям. А ей да.
С убитого нечего взять, ни крови, ни обожания или информации. Ни страха и боли, который так любили ее родичи.
Труп бесполезен.
Его даже к Хозяйке не приведешь, как доказательство полезности. Трупы нервируют ее взгляд, а вот то как действует присутствие Хозяйки на сознание несостоявшегося убийцы… Это всегда так забавно.
Еще минуту назад они кричали, как ненавидят, сквозь кровавые пузыри на губах проклинали, а потом смотрели на Хозяйку, сидящую в кресле, и не могли оторвать от нее глаз. И тянули к ней руки в немой мольбе, хотя бы даже не коснуться, просто умереть у ее ног.
По мнению Марии даже это было бы слишком большой честью.
Но Хозяйка оказывает честь каждому, кто сможет добраться. Оставляет сухой алый поцелуй на их лбах.
Лучшая анестезия и смерть.
Хозяйка отчего-то считает, что они этого достойны.
А Мария однажды сказала ей, что тоже хотела бы так умереть. Выполнив долг. И получив этот поцелуй, как награду. Тогда впервые Хозяйка не просто ей улыбнулась.
Она засмеялась. Подхватила ее на руки, как родного ребенка, дочь.
Впервые за долгие-долгие годы поднялась со своего кресла, в котором Мария ее возила.
Закружилась с ней по комнате. А потом опустилась на пол, разметывая лоскутные многослойные юбки и не спуская ее с рук.
– Ты такой ребенок, Мария. Ты не умрешь. – Она фыркнула, зазвенели подвески в ее волосах.
– Не защищая меня.
– Обещай. Что я получу свой поцелуй. Что ты проводишь меня. – Не приняла веселого тона Мария. Впервые осмелившись возражать.
Хозяйка нахмурилась, а потом кивнула. Обняла крепче, и подалась вперед, потом назад. Сидела покачиваясь.
Укачивая.– Если тебе придется умирать, даже если в это время ты уже оставишь меня, как все мои Хранители до, я приду к тебе. И провожу. Я буду с тобой до последнего твоего мгновения. – Она наклонилась, оставив теплый поцелуй на ее лбе. – Обещаю.
Мария лежала в ее руках, пораженная, благодарная, и не понимающая, как мог кто-то оставить Хозяйку. А потом рассмеялась сама.
– Спасибо. Никто не может похвастаться тем, что будет умирать на руках Богини. Никто…
– А ты? – Спросила ее Хозяйка, лукаво прищурившись.
– А я могу.
С тех пор Хозяйка все чаще ходила при ней. Смеялась, танцевала. Была собой. Каждый ее шаг все еще вызывал восхищение у Марии, каждый ее взгляд.
Но в этом было больше восхищения старшей, чем-то, чем ей никогда не стать, любви больше похожей на дочернюю, с каждым годом больше сестринскую. И Мария знала – в этом ее преимущество. И впервые осознав это, поняла, и приняла свою вечную суть ребенка. Не способного никогда полюбить так, чтобы возжелать.
И ошибку всех Хранителей до нее.
Которую она просто физически никогда не сможет допустить.
Да.
И Мария никогда бы ее не покинула, если бы Хозяйка сама ее об этом не попросила. Если бы тем Истоком, которому нужна была помощь, не была Цири.
И если бы ради того, чтобы она могла уйти, из Вечного Города не прибыли Правая и Левая Руки Вечной Королевы, белоглазые Кузены.
Ни за что бы она не покинула перекресток.
– Но ты здесь. – Говорил Регис, переливая дымящуюся жидкость в хрустальный флакон.
– Да. Я люблю Цири. Она сильная. И связана Предназначением. Такие всегда желанные гости в Доме. Хозяйка для них Друг, а не предмет поклонения или Желания.
– Она… Богиня?
– Нет. – Мария мотает головой, перетекает с потолка на край стола, тени ее аккуратно подхватывают чуть не упавшие пробирки. – Она Исток. Слишком сильный, слишком древний. Исток без Предназначения. Без природного Хранителя. Она живет на перекрестке добровольно, в Доме, что является произведением искусства и добровольной тюрьмой. Но даже в нем она редко может позволить себе… встать прямо. Не кутаться в тряпки и перчатки, не увешиваться камнями украшений и не белить лицо в маску. Из Дома могут быть открыты врата в любой Мир, но посетить его Хозяйка без опасения может лишь на несколько дней.
– И как Цири с ней познакомилась? – Интересуется Регис. Его тренированного воображения не хватает, чтобы представить кого-то настолько сильного. Настолько… что находится в Пике каждую секунду жизни.
– Попала не туда куда хотела. Вложила слишком много силы. И прыгнула дальше. А дальше – это перекресток. Дом. – Уставший голос от двери заставил Региса вздрогнуть.
Мария тоже подпрыгнула. Фыркнула, повисла на ее плечах. Цири.
Как всегда бесшумная, внезапная, даже для Марии. За что и была изначально любима. Помогала тренироваться.