Собиратель миров
Шрифт:
— Как будто мы не любим преувеличивать.
— Мы преувеличиваем, говоря о богах, а не о людях, как они.
— Правда? Может, дело в том, что мусульмане не завели себе целого зоопарка святых.
— Ты вообще на чьей стороне?
— Сторон — не две, а больше. Но давай оставим эти дебри. Что ты хотел рассказать о холмах?
— Там повсюду были заметны знаки нашей санатана-дхармы. И это после стольких веков угнетения. Между надгробий. Вертикальные камни. Когда я подошел ближе, то явно узнал шивалинги, присыпанные сверху киноварью, точно как у нас. А каменные бассейны имели форму йони. Меня утешило, что останки обрезанных лежат между шивалинга и йони. Я испытал злорадство.
— Если мийя так плохи, как вы их описываете, почему же они не разрушили шивалинги и йони? Кому нужно такое на собственном кладбище?
— Откуда мне знать! Они устроили на этих холмах миллион гробниц, и нам остается только радоваться, что они пощадили несколько шив.
— Кстати, а эти святые, что это были за люди, чем они занимались и чем заслужили почитание?
Наукарам развернул очередное описание, буднично, как торговец тканями, который наизусть знает все свои узоры, но не строит иллюзий, будто так легко уловить клиента. В его рассказе проскользнуло кое-что, разбудившее творческую мысль лахьи. К раннему вечеру родилась идея. Он даже не стал переодеваться, жены, по счастью, не было дома, положив перед собой свежий лист, он обмакнул перо в чернила. Чудо, написал он, на новом листе, начинается с опасности, с преодоления опасности.
Лахья расправил плечи. Он передохнул, недолго, и перечитал написанное. Полезно, подумал он, надо показать это братьям из Сатья шодак самадж. Они оценят. Многое написано о чудесах, но мало — об их возникновении. А ведь это более чудесно, чем сами чудеса.
Такие лавки необозримы, поначалу видишь скопление мелочей. Которые висят, какие-то деревянные ложки и жестяные кастрюли, все загораживают, заполоняют прилавок, какие-то коробки спичек и куски мыла, передвигаемые туда-сюда, когда продавец ищет карандаш, чтобы подсчитать то, что трудно сложить в голове. Что-то стоит на проходе, тугие мешки, полные риса, чечевицы, нута, корзины с приправами, а где-то между ними, где вроде и места не осталось, громоздятся сладости, стоят огромные кувшины с маслом, откуда отливают по мерке бутыли, протянутой покупателем, а на грубо сколоченных полках у задней стены хранятся самые ценные товары, изысканный табак, лучший чай, финики из Медины. Никакой покупатель не может изучить такую лавку за один раз; он будет многократно возвращаться и скорее из вежливости чем по необходимости спрашивать, нет ли здесь мелассы, и к его удивлению продавец протянет руку в нишу, которая прежде была незаметна, и положит на весы желаемый товар. Продавец — баззаз, родом не из этого города, и открыл лавку не так давно. Но молва быстро разошлась, и все знают, ради чего стоит заглянуть в его дукан — ради фиников, табака, консервированного имбиря и сладостей, и ради самого баззаза, благороднейшего человека, с которым можно восхитительно поговорить. Он никогда не спешит. Он не местный. Может, поэтому так щедр. Если и ошибается, взвешивая, то только в пользу покупателя. А чаще всего, вы заметили, ошибается, когда заходят женщины, и если они сочтут его достойным улыбки. Мирза Абдулла, баззаз, как будто родом из Бушира, наполовину перс, наполовину араб, в каких только местах он не жил, какие только города не посещал по делам торговли, так что знает много языков, но ни одним не владеет полностью. Порой даже путает их. Когда покупателей нет, играет в шахматы с соседом. Обычно выигрывает, хотя больше любит поболтать, чем подумать. Этот баззаз умеет слушать. Его глаза — награда за твой рассказ. Ты ему благодарен, что он тебя выслушал. Ты зовешь его с собой зайти к друзьям после таравих — и он просит соседского сына приглядеть за лавкой, а потом благодарит его так щедро, что мальчишка и уходить не хочет. Сейчас время для серьезных разговоров. Ты берешь его туда, где курят опиум и пьют коноплю. Его общество приятно, наслаждение — сидеть рядом с ним, выкуривая время до последней крохи. Если у него и есть слабость, у этого нового друга, так это ненависть к ангреци. Мужчина должен судить обдуманно. Оценивать, что возможно, а что нет. Надо уметь договариваться. А баззаз не понимает. Он клянет неверных, которые бесчестят страну, паразитов, которые высасывают из страны кровь. Немало таких, кто с ним согласен. Они сидят в тесном кругу, вспоминают Афганистан. Шестнадцать тысяч неверных отступало от Кабула, и лишь один-единственный добрался до Джалалабада. Такие цифры мне нравятся, говорит мужчина с расширенными зрачками, который размазывает слова, как переваренный дал. Так этим ангреци и надо, продолжает другой, по мне, так пусть бы у них было вдвое больше жертв. Это подарок Всевышнего, что им наконец пришлось на себе почувствовать, каково это — терять, каково это — терпеть унижение, каково это — быть бессильным. И все же, впервые заговорил баззаз, это была единственная катастрофа для них, это было исключением. А мы принуждены жить в катастрофе. Вот если бы Синдх мог стать вторым Афганистаном, прерывает его молодой человек с воодушевлением в голосе, вот если бы мы смогли очистить нашу страну кровью фиренги. Это стало бы для них уроком. Баззаз только кивает, поглаживая густую бороду. Человек с расширенными зрачками, он только болтает, это всем известно, но этот юноша — кто знает, в нем есть к чему приглядеться. Один, до сей поры молчавший, вспоминает битву при Миани. Он затянулся пока лишь пару раз и пока суетлив. Нам пришлось оплакать пять тысяч павших. А мы сражались против двух с половиной тысяч ангреци. Как это может быть, что у одной стороны жертв больше, чем вся армия противника? Всевышний не должен был допускать такого, это же невозможные правила игры для нас. Пустословие, бестолковые оглядки назад. Как почти у всех. Лишь немногое готовы действовать, бороться. А баззаз-то не очень разборчив в знакомствах. Он даже заходил к местному своднику и обменял у того свой превосходный табак на ворох сплетен. Мулла Мохаммед Хасан, самый высокий по рангу министр Калата, вот о ком все сейчас говорят. Он питает личную вражду к повелителю, Миар Мехраб Кхану. Он такой хитрец, заставил ангреци поверить, будто Кхан плетет против них интриги в Афганистане. И глупые ангреци — не такие уж они и глупые, джанаб-сахиб, раз победили не только нас, но недавно и сикхов — попались в его сети, они прижали Миар Мехраб Кхана, и он теперь дает сдачи. Отсюда — постоянные нападения. Но он не станет драться в открытую. Я слышал, джанаб-сахиб, ангреци намереваются выступить на Карчат. Ну, если их план уже добрался до тебя, он немногого стоит. В таком случае, разумеется, в городе уже не осталось ни одного борца. Да, этот план явно сорвался. Но я слышал, Мухтарам Кхан узнает о планах ангреци, едва они появятся на свет. А почему бы и нет. Ты думал, кто-то защищен от предателей? Да нет, но мне интересно, чем же можно соблазнить этих ангреци, что им надо предложить? Вот какой он, этот мирза Абдулла, с которым мы проводим наши вечера. Всегда умеет
задать главный вопрос.II Aum Shurpakarnaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II
— Вы беспрестанно обзываете их мийя. Какой толк в этом оскорблении?
— Это не оскорбление. Они же делают обрезание, чтобы отличаться от нас. Я уважаю это отличие.
— Вы уверяли, что Бёртон-сахиб вел себя как один из них. Не понимаю, как ему это удалось, ведь он не был обрезан?
— От тебя ничего не ускользнет. Хитер, как лахья, так я буду теперь говорить. Бёртон-сахиб порой ошибался. Часто вел себя так, как не подобает господину. Но не было ничего презренней этого поступка. Я не мог поверить. Он даже не пытался скрыть от меня этот позор. Только представь себе.
— А кто это сделал?
— Не знаю.
— Это должно быть очень болезненно. Для взрослого человека.
— Страшнейшие боли. Я тебе точно говорю. Но он виду не подавал. Несколько недель он был очень тих, почти не выходил из палатки. Так ему и надо. Глупость не заслуживает сострадания.
— Интересно, меняется ли человек после обрезания? Влияет ли это каким-то образом на сущность, на дух человека?
— Я ничего не заметил. Но его маскировка была теперь превосходна. Он был в полном блаженстве. Крестьяне больше не бежали прочь, завидев его. Молодые женщины не прятались по домам, когда он приближался к ним на коне. Попрошайки не донимали его историями своих страданий. Даже собаки перестали его облаивать.
— Так значит, обрезание того стоило.
— Можно и так сказать. Но все-таки это была чрезмерная жертва.
— Почему вы придаете этому столь большое значение?
— Я долго об этом думал. У меня было время. Обрезание не только отвратительно, но и бессмысленно. Почему же это Аллах подарил им что-то ненужное? Зачем он приделал к их телам нечто такое, что требуется отрезать сразу после рождения? Какой в этом смысл? Если бы крайняя плоть была чем-то дурным и бесполезным, то Аллах давно уже устранил бы ее. Но нет. Вот самое лучшее доказательство того, что вера этих мийя лишена смысла. И поскольку она бессмысленна, им приходится защищать ее агрессивно.
Донесение генералу Нэпьеру
Секретно
Сегодня я могу доложить об успехе, который отчасти может быть поставлен нам в заслугу. Наконец-то искоренен обычай бадли, чумной бубон на закаленном теле нашей юстиции. Впервые в истории этой страны мы добились того, что осужденный и казненный являются одним и тем же человеком. Состоятельные люди в Синдхе станут в будущем с большим уважением относиться к нашей правовой системе, страшась нашей смертной казни. Успешное решение этих проблем откроет нам, надеюсь, глаза на дальнейшие недоразумения. Нам не следует предаваться самодовольству, ибо потребуется еще немало времени, пока наше понимание права укоренится в уме и в душе каждого местного жителя. В качестве примера тех задач, которые еще стоят перед нами, может служить случай, произошедший в Верхнем Синдхе, истинность которого я могу удостоверить лично благодаря благоприятному стечению обстоятельств. В Суккуре были захвачены пять отъявленных разбойников, а также часть добычи, отобранной ими у несчастных жертв, которых злодеи потом для удобства закололи. Улики были налицо, и мужчины сознались. Их повесили, и для пущего устрашения оставили на виселицах, причем стражникам строго-настрого было наказано даже близко никого не подпускать. На следующее утро офицер поскакал проверить, как выполняется его приказ. (Я сопровождал его.) Как же мы были озадачены, увидев на холме всего четыре виселицы, притом, словно для компенсации, на одной из них болтались два трупа. Более того, один из этих трупов — одеждой и еще одной малоаппетитной особенностью — явно отличался от разбойников. Мы тотчас же призвали стражников к ответу. Они признались, что в эту ночь крепко спали, а, проснувшись, обнаружили, что у них украли одну виселицу вместе с трупом. Похищенное тело принадлежало главарю банды, что побудило к всевозможным размышлениям. Стражники впали в отчаяние, испугавшись последствий, и потому схватили первого попавшегося человека, который в предрассветный час ехал этой дорогой и без особых церемоний его вздернули. Командующий офицер впал в ярость, как любой нормальный человек, который сталкивается с чем-то совершенно непостижимым. Его гнев распалило вдобавок поведение стражников, не выказывавших ни стыда, ни раскаяния. Офицер с достойной уважения страстностью, хотя, как я должен отметить, без малейшего успеха, прочел им долгую проповедь, заклиная их, что они должны отречься от варварского презрения к чужой жизни, поскольку состоят отныне на службе у самой развитой цивилизации на свете. Когда он, порядком устав, окончил моральное наставление, робко заговорил один из стражников. Простите нас, лейтенант, мы нашли кое-что в багаже этого путника, на что вам неплохо бы взглянуть. Нас подвели к незамеченной нами ранее повозке, и стражник отдернул покрывало. Нашим глазам открылся обезображенный труп. Очевидно, путник, второпях повешенный ими, совершил злодейское убийство. У меня не хватает сил порицать злорадство стражей, когда они объявили: «А теперь скажите нам, кто высший судья? Бог в своем всеведении или какой-то потный чиновник из вашей страны, которому все детали дела переводят люди, имеющие выгоду с правды». Я не преувеличу, если скажу, что в тот момент у офицера не только пропал весь его праведный запал, но он провалился в пучину глубочайшего отчаяния. Он поклялся, что не станет больше ничему учить этих людей, и, боюсь, сдержит клятву. Я оставил его наедине с его лютыми сомнениями, ибо не знал, в каком мнении мне следует его укрепить.
II Aum Uddandaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II
— Однажды он взял меня с собой. В Сехван. Но он не переодевался. Наоборот. Его целью было изучить реакцию обрезанных на то, что офицер ангреци решит посетить одну из их святынь. Бёртон-сахиб был твердо уверен, что опасности, которые все расписывали, на деле не так страшны. Он полагал, но вы сами увидите, как симпатия парализует рассудок, что обрезанных якобы напрасно считают агрессивными и нетерпимыми.
— По-моему, ты забегаешь в конец своего рассказа.
— Я просто не хочу, чтобы тебе в голову пришли всякие глупости. В Сехване находится гробница Красного Сокола. Так зовут одного из их дервишей. На месте храма Шивы. Такое бесстыдство должно быть наказано. В один прекрасный день мы освободим то, что изначально было нашим. Этот святой был чужаком. Пришел неизвестно откуда, обосновался в Сехване, общался со шлюхами. Якобы чудеса творил.
— Вы вообще отрицаете чудеса?
— Нет. Я знаю, что некоторые садху обладают силой, которую нам не понять.
— Также и некоторые дервиши.
— Ну уж не дервиши. Я встречал там одних попрошаек. Вонючих попрошаек. Девять из десяти у той гробницы были попрошайками.
— Как и около наших храмов.
— Наши садху терпеливо ждут подаяния, которое мы им даем. А эти обрезанные как вцепятся в тебя, так уже не отстанут. Они сидели повсюду, и все курили, знаю-знаю, как садху, никакой разницы, у каждого в руке — чиллум. Они еще кряхтели, а самое невыносимое — эти выкрики, которые то и дело раздавались. Маст каландар, вот что они кричат. Слышать больше не могу.
— Хорошо понимаю. Хорошо понимаю тебя. У меня такое же чувство.
— Неужели?
— Абсолютно. Мы живем рядом с храмом. Сита-Рам Сита-Рам Сита-РамРамРам. Стоит мне хоть издалека услышать, как подступает тошнота.
— Я понимаю, куда ты клонишь. Понимаю твои штучки. Ты преувеличиваешь похожесть и затемняешь разницу. И что в этом такого хорошего?
— Это не штучки. Я гляжу сквозь ту иллюзию, у которой ты в плену.
— Ах, ты значит, все насквозь видишь? Зачем же я сижу тут? Уж лучше пойду.