Сиверсия
Шрифт:
– Марина, спускайся!
– Нет! Я спущусь! – крикнул Тагир в ответ.
– Валяй… – пробубнил Хабаров и сел на бетонный выступ.
Спустившись, Тагир взял его на прицел.
– Давай саквояжи! – крикнул он Осадчему. – Веревки хватит.
Спуск саквояжей занял почти полчаса. Осадчий наверху их привязывал, Хабаров внизу узлы развязывал.
– Марина, в левом кармане куртки перчатки. Надень, иначе руки порежешь! За скобы крепче держись. Не сорвись! – крикнул Хабаров, когда девушка приготовилась спускаться.
Тагир хлопнул его по плечу.
– Странный ты
Хабаров хмуро глянул на него.
– И не поймешь, – сказал он и сплюнул.
Прошагав метров сто по гулкому холодному тоннелю, они остановились у пролома в стене. Хабаров попросил карту. Он внимательно разглядывал чертеж, сверялся с компасом, вмонтированным в наручные часы, потом опять глядел в карту. Наконец он подошел к пролому в кирпичной стене, протиснулся в него, что-то поискал фонариком, а найдя, грустно усмехнулся.
«Ах, Сева-Сева… Мог ли я предположить, что через каких-то два месяца пойду сам по этим твоим норам?! Как бы только не в последний путь…»
– Что? – не вытерпел, крикнул ему Осадчий. – Заблудились?
– Нет, к сожалению. Надо идти на один уровень вниз.
– Никита, опять по скобам я не полезу! Понял, да?! Пойдем этим тоннелем. Слушай, чем этот тоннель тебе плох? – волнуясь, затараторил Тагир.
– Этот тоннель не ведет к «Дмитрогорской». Но решать вам, – сказал Хабаров.
– Лезь в пролом! – жестко сказал Осадчий Тагиру.
Тот выругался, но подчинился.
Лаз был небольшой. Пробираться приходилось на четвереньках. Острый битый красный кирпич больно впивался в ноги и царапал ладони. За горкой битого кирпича виднелся не то чтобы проход, а скорее небольшая круглая нора диаметром не больше метра.
– Ой, мамочки! – крикнула Марина и спряталась за Хабарова.
– Что?
– Там! – она ткнула пальцем в угол. – Там есть кто-то!
Свет фонарика выхватил из темноты островок с двумя толстыми крысами. Одна из них подняла остроносую морду и села на задние лапы.
– Крысы – верный признак. Значит, скоро будем на месте, – сказал Хабаров.
Он посветил внутрь. Стенки «норы» были гладкими и матово поблескивали.
– Труба, что ли? – спросил Осадчий.
Хабаров кивнул.
– Ползти далеко. Без груза минут сорок. С грузом часа полтора. Клаустрофобией никто не страдает? Полтора часа в этой трубе вам полутора днями покажутся.
– Куда мы выйдем? – Осадчий развернул карту. – Покажи.
– Вот в этот штрек. Но это, если знать где именно из этой трубы выйти, – добавил Хабаров на всякий случай.
– Ну, что, барышня, – Осадчий улыбнулся с издевкой, – страшно?
Марина не ответила.
– А я в полном восторге! – так же саркастично заключил он и оглянулся на Тагира. – Я вижу, Тагирчик, ты тоже. Ладно. Лезь первым, спасатель.
Осадчий поставил в трубу два саквояжа, посмотрел вслед медленно поползшему вперед Хабарову.
– Я следом. За мной дама. Тагир, ты замыкающий. С нами Бог и маленькие боженятки!
От последней фразы Хабаров вздрогнул. Он инстинктивно обернулся, но ничего не увидел. За ним уже продвигались, заполняя собой почти
все узкое пространство, ударяя о ступни, два саквояжа, что толкал впереди себя Осадчий. Хабаров тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, дрожащей рукой провел по лицу и пополз дальше.Он сосредоточенно считал: «Раз – два – толчок – толчок, раз – два – толчок – толчок, раз – два – толчок – толчок, раз – два – толчок – толчок…» Два раза перебираешь локтями, продвигаясь на четверть метра вперед, потом толкаешь рукой один саквояж, потом толкаешь другой, и так опять, опять, опять…
Но память – хитрая бестия! Ее так просто не проведешь, по плечу не похлопаешь, не договоришься. Память уже расправила оба крыла и уносила, стремительно уносила его прочь, в то далекое, горькое от пороховой гари время, которое больно забыть, а помнить – еще больней.
И снова «Беркут-1» и «Беркут-2» шли в атаку, снова балагурил, шутил его ведомый Васька Найденов, снова было голубое бескрайнее небо – одно на двоих. Снова звучал в ушах неунывающий голос друга: «Прорвемся, командир! С нами Бог и маленькие боженятки!» А потом была боль. Много боли. Время замерло, боясь начать новый, последний для кого-то отсчет.
Сейчас, спустя пятнадцать лет, лежа на брюхе в ледяной трубе, где-то на третьем или четвертом уровне московского подземелья, Хабаров до боли сжал ладонями виски, зажмурился, словно это могло спасти от воспоминаний.
Он лежал так какое-то время, пока не отпустило. Он прислушался. Позади, еще далеко, полз Осадчий, тяжело сопя. Впереди откуда-то доносился негромкий мерный гул. Хабаров протиснулся между саквояжей, зажег фонарик и посветил вперед. В полуметре в днище трубы зияла черная дыра. Дальше нужно было спускаться вниз, в колодец.
Он перекатился на спину, замер. Все тело ныло, будто по нему лупили палками. «Как соломенная собака…» – подумал он и усмехнулся. Тут же в сердце заныла, засаднила заноза, до того под прессом событий не дававшая о себе знать. Это было плохо. Этого было нельзя. Он тряхнул головой, сказал в темноту:
– Эй, там, ползущий следом! Вас еще черти не побрали?
– Не дождешься! – тут же донеслось в ответ.
– Надо вниз спускаться. Я у колодца сижу.
– Погоди, сейчас подползу, перекурим.
– Кури, коли жить надоело, – сказал Хабаров. – Я вниз полез. Саквояжи я на ту сторону колодца переставил.
Спускаясь по шатким металлическим скобам, он слышал, что Осадчий что-то быстро сказал то ли Тагиру, то ли Марине, и последовал за ним. Спуск длился неправдоподобно долго. Руки и ноги уже начали уставать. Осадчий не выдержал первым:
– Долго еще?
– До самого конца, – ответил Хабаров.
Осадчий остановился, достал фонарик, посветил.
– Я не понял, – в голосе Осадчего было изумление, но не испуг, – дна чего, совсем нету? Ты нас прямо в преисподнюю, а, герой?
– А ты закури и отмучаешься.
– Это почему?
– Места выхода метана. Замеряли концентрацию, есть свыше тридцати одного процента. Газ без запаха, что не мешает ему взрываться.
– Спасибо, что предупредил. Хорошо, что Тагир не курит и леди тоже.