Сибиряки
Шрифт:
— Верно! Дело и есть! — подхватил Митька. — А ну, кто со мной в лес по ваги? — И, схватив топор, кинулся через бруствер.
Спустя полчаса вся колонна была сцеплена жесткими буксирами в один «поезд». Под колесами почти до льда выскребли снег, условились трогать с места по третьему сигналу все разом.
— Ура! — снова заорал Митька, когда машины, подталкивая друг друга, двинулись дальше, — дядя Николай, ты мне, как парторг, в приказ не забудь, слышишь?
И в самом деле, колонна пошла, тараном пробивая себе дорогу в снегу. А через час ее встретили сельчане,
Дорога, без того смутно различимая в наступающих сумерках и буране, окончательно оборвалась. Николаевская машина, подталкиваемая напирающей сзади автоколонной, с ходу врезалась в целину, забуровила, поднимая на себя целые вороха снега. Николаев усиленно засигналил. И в ту же минуту позади что-то треснуло, отчаянно завопил Митька. Напор сзади прекратился, затем машину еще раз толкнуло вперед — и колонна остановилась. Рублев выскочил из кабины.
— Э-гей! Чего там?
— Наза-ад! Давай наза-ад! — орал где-то в буране Митька.
Рублев понял, что случилось неладное, подобрался к Митькиной машине — и ахнул: весь передок ее до самой кабины смят в гармошку, вдавлен, втиснут напиравшей сзади колонной под николаевскую. Где-то внизу, под кузовом, еще одиноко светилась тусклая разбитая фара. Кое-как колонна дернулась назад, выволокла искалеченный Митькин «самовар» на дорогу. Густой пар валил из-под жалкого подобия капота, мешался с пургой. Сбежались водители. При слабом красноватом свете единственной без стекла фары Рублев извлек обломки злополучного жесткого буксира, погрозил сломанной вагой Митьке:
— По башке бы тебя этой твоей идеей! Ну, чего теперь делать станем, изобретатель? Будет тебе приказ, выдумщик, напросился!
Митька молчал, шмыгал носом и отдувался. Молча, обреченно смотрели на аварию и остальные водители.
— Ну-ка герой, спускай воду! Спускай, говорят, пока не замерзла! А вы чего встали? — напустился Рублев на шоферов. — А ну, выбрасывай ваги, пока все машины не поломали!
— А как же я? — испугался Митька, вообразив, что его хотят одного оставить на Лене.
— А тебе что, Митяй? Самовар кипит, знай, чаек попивай да посвистывай, — смеялись водители.
— Мы тебе приказ пришлем, парень! Наградные!
— Значит, пока ехали — радовались, а как вага лопнула — один я виноват. Вот спасибо!
— Ладно вам шутковать, и так в штаны напустил парень, — заступился за Митьку Николаев.
Водители разбрелись по машинам, повыбросили из-под кузовов «Митькину идею», вернулись с лопатами расчищать путь. Однако те, что послабей, запротестовали:
— Чего тут начистишь в пурге? Переждать надо.
— Без того с голодухи ноги дрожат, какая еще тут к черту работа!
— Опять бузить? А кто слушать меня обещал? — оборвал Рублев.
На третий день ветер стих и можно было выйти па Лену. Обросшие, прокоптевшие у костров люди удрученно смотрели на занесенную снегом ледяночку, на бесформенные
снежные холмы, где несколько дней назад стояла автоколонна.— Ну, братцы, дождались ясна. Погожий будет денек. Видали, как верховичок за тучки принялся! — Николаев постоял, осмотрел понуривших головы шоферов, широко улыбнулся. — До чего же вы хороши, братцы! Мать родная откажется, не признает.
Отряд разбился на две группы: одни отправились с лопатами на расчистку, другие — к кострам, на отдых: устанут те — эти придут на смену.
К полудню ослепительно засверкало солнце. Но зато к остальным бедам прибавилась новая: кончилась последняя булка хлеба, упала в котел последняя долька говяжьего сала. Оставались еще картошка, капуста да лук.
— Мясца бы! Без хлеба бы можно, — говорили водители.
— А что? Вон оно мясо, рядом ходит, — показал на тайгу Рублев. — Митяй, выбирай двух спарщиков и чтоб по козе на душу!
— Да медведей живьем бери! — повеселели водители.
Митяй не заставил себя упрашивать: отобрал двоих побойчей с ружьями и сразу увел в тайгу. Но через полчаса Митька снова вернулся в лагерь.
— Дядя Николай, — еле дыша от быстрой ходьбы, сообщил он Рублеву. — Дело есть, айда-ка в сторонку.
— Опять что выдумал?
— Да нет, дело.
Они отошли от костра.
— Шаньгой в тайге запахло. Вкусно, Николай Степаныч, ой вкусно!
— Дуришь? — нахмурился Рублев. — Какая в лесу шаньга? Ровно тебя напугал кто. — И даже опасливо оглядел Митьку.
— Ворует у нас кто-то шкиперскую мучку, дядя Николай, — тихо сказал Митька. — Айда со мной… Или дядю Егора пошли, еще лучше.
Рублев подумал, подозвал друга.
— Ступай с ним, Егор, он те дорогой расскажет.
Перевалив взлобок, Митька спустился в лощину, выбрался на ровное место, на проделанную уже кем-то тропу и, войдя в чащу, подождал Николаева, зашептал:
— Принюхивайся, дядя Егор. Чуешь?
— Не чую.
— Эх ты! А я завсегда в рейсе, бывало, по запаху чуял: где в деревне блины, а где шаньги.
— Будет дурить, шагай дальше!
Из кустов вышли поджидавшие Митьку охотники, и все четверо двинулись дальше.
— Гляди, дядя Егор!
В лощине, в двадцати шагах от них, горел небольшой костерчик, сидели, держа над огнем на прутках мучные лепешки, два человека. Николаев вышел из-за куста, и в тот же миг вскочили с мест оба отшельника.
— А, дядя Егор!.. А мы напугались, уж не шатун ли пожаловал… — заметно побледнев, забегал глазами по насупленным злым лицам подошедших охотников горбоносый отшельник.
— А ну кажи, чего тут жарили? — Николаев оглядел костер, брошенные на снегу борчатку и полушубок.
Горбоносый обиженно огрызнулся.
— Ты что, Егор, очумел? Чего мы тут жарить можем?
— Говори! — взревел Николаев. — Чего жарили?!
Но Митька уже извлек из снега зарумянившуюся с краю лепешку, попробовал на зубок, протянул Николаеву.
— Вот она, шанежка! Хороша, да жесткая шибко! Дрожжец бы!
Горбоносый метнулся в сторону, но Николаев успел поймать его за стежонку, швырнул к костру.