Сибиряки
Шрифт:
— Семьдесят.
— Мало.
— Больше не могу. Нет больше.
Секретарь подумал, помолчал, продолжил:
— Речники обеспечат правильное ведение трассы. Продснаб подготовит тару для перегрузки зерна. Якутские товарищи организуют встречную трассу. Мы возьмем на себя помочь мобилизовать народ на местах. Вот все, товарищи.
Поздняков понял, что вопрос уже решен и спорить о возможности проведения такой трассы на льду под метровой толщей снега, видимо, бесполезно. Однако спросил:
— Как мыслится расчищать дорогу?
Секретарь сочувственно улыбнулся.
— Лопатой,
— Но, может быть, лучше пустить впереди бульдозеры? Все же это облегчит работу.
— Попробуйте, товарищ Поздняков. Но колонна должна выйти в рейс не позже, чем в среду.
В вестибюле обкома Позднякова ждала Клавдия Ивановна.
— Леша, с Романовной плохо. Кажется… совсем плохо…
В машине они сели рядом: муж и жена, отец и мать одних детей, но все еще чужие друг другу люди. Ехали молча, каждый занятый своими думами.
У ворот поздняковского особняка стояла скорая помощь. Клавдия Ивановна выскочила из машины, бросилась к дому, столкнулась с врачом, медицинской сестрой и Дуней Имановой.
— Ну как? Как?..
Врач неопределенно пожал плечами.
— Возраст, видите, возраст. Сделали физиологический, поддержать… но… — И, опять пожав плечом, пошел к машине.
Поздняков вошел в дом следом за женой и курносой дивчиной. Романовна была еще в сознании, но дышала тяжело, часто.
— Пришел, соколик?.. — попробовала улыбнуться старушка. — А я уж чаяла, не увижусь…
— Зачем же так обреченно, няня? Вот и врач сказал, что поправишься…
— Нет уж, Алешенька, не поправлюсь… Вот Оленька-то, не знаю… где она… Опять не пишет давно… Уважь меня, старую… отпусти грех мой…
— Ты о чем, няня?
— Да все о том же… о письмах твоих…
— Пустяки, няня. Да и ты-то причем тут?
— Ну и ладно… Уважил, значит? — Романовна с трудом нащупала, погладила его руку. — Клавонька, поди сюда, голубушка… поди ближе… Дай-кось ему руку, Алешеньке… Живите вы, голуби, миром… бог с вами…
Все будто перевернулось в душе Позднякова. Еще несколько минут назад он даже не думал об этом. И вот сейчас держит в своей тонкую руку женщины, которая отдала ему все; любовь, терпение, силы, всю свою короткую еще жизнь, руку настоящего друга… Что искал он лучшего? И можно ли найти это «лучшее», имея хорошее? Да и сам-то он достоин ли этого «лучшего»?..
— Вот и ладно, голуби… Теперь и умереть легче…
— Только не говори так, нянюшка! — с болью вскричал Поздняков.
— Еще забыла сказать, Алешенька… Ежели Оленька-то напишет… так ты отпиши ей… выполнила я ее просьбу… Ты уж не обессудь меня… сама просила она меня… в письмах-то…
— Хорошо, няня, — отрешенно, глухо сказал Алексей.
Через минуту Романовны не стало.
В ту же ночь Поздняков выехал в Качуг.
ЗИС-101 вышел на тракт, скользнул лучами по спящим окраинным домишкам и побежал неторопливо, осторожно. Поздняков, сидя на своем обычном месте, на заднем сидении лимузина, и машинально наблюдая за действиями нового шофера-девушки, думал о Романовне, потерявшейся для него
Ольге. И на душе было пакостно. На что надеялся он, преследуя Ольгу? Вот и причинил только горе и себе, и Клавдии, и детям… И вдруг, решив отогнать липкие мысли, обратился к девушке-шоферу:— Забыл, как ваша фамилия, товарищ?
— Косова. Да зовите меня просто: Таня.
— Когда вы сели за руль?
— В августе, Алексей Иванович. Еще там, в Заярске. Там на пикапе работала, а в Иркутск вернулись — на эту перевели.
Поздняков зябко поежился, переменил позу. Нет, такая езда его не устраивала. Этак ползти — и к обеду в Качуге не будешь. И ко сну тянет. Чертовски тянет ко сну. По такой ровной дороге бегом можно скорей добежать, чем вот так на машине…
— Остановитесь-ка, Таня Косова!
Таня притормозила машину, по всем правилам прижалась к краю дороги, переключила свет на подфарники. И только тогда испуганно повернулась к Позднякову.
— Вам плохо?
— Это у вас плохо получается. Мы ведь так за сутки не доберемся. Замуж вам надо, девушка, поживей стали бы, — грубовато пошутил он.
— У меня мужа на фронте убили, — тихо сказала Таня, уступая ему свое место.
Поздняков виновато посмотрел на совсем еще молоденькую вдову, сел за руль. Машина тронулась.
— Алексей Иванович, а ничего?..
— Что?
— Что я руль вам дала?.. Мы ведь не имеем права, Алексей Иванович…
— Есть у меня «корочки», Таня.
— Нет, правда?
— Вот, пожалуйста. — Поздняков, ведя машину, порылся рукой в карманах, показал водительское удостоверение.
— Первого класса? — удивилась девушка. — Значит, правду говорят, что вы шофер?
Поздняков смолчал.
— Простите, Алексей Иванович. Я ведь не хотела…
— Обидеть? Но и я тоже не хотел обидеть вас, Таня, а вырвалось. Больно, когда другие в твоих ранах копаются. Правда?
— Правда, Алексей Иванович, — охотно отозвалась та.
ЗИС-101, словно почуяв опытную твердую руку, бешено мчался трактом. То и дело, ослепив, с воем проносились мимо него встречные грузовики и полуприцепы, шарахались в сторону красные огоньки стоп-сигналов. Холодный, пронизывающий ветерок заходил под ногами, забираясь под полы тулупов. И однозвучно, натруженно пел мотор. Слипаются, тяжелеют веки.
— Что, Таня, клонит ко сну?
— Ой, клонит.
— А петь можете?
— Плохо, — улыбнулась неожиданному вопросу девушка.
— Запевайте! Песня, она сон прогоняет. Ну, что же вы?
— «Катюшу»?
— Давайте «Катюшу».
Таня, глядя на Позднякова, несмело завела:
Расцветали яблони и груши…Поздняков вздохнул, подхватил басом:
Поплыли туманы над рекой…В Баяндае Поздняков послал разбудить Сидорова.
В жарко натопленной гостинице ни души. Ни одного водителя и в диспетчерской. Не спят, не используют законного отдыха шоферы, бегут по тракту машины.