Шанс
Шрифт:
— Я, кстати, не пойму, — сказала она, застегивая в прихожей сапоги, — ты что, эту ведьму уже не пердолишь?
— Нет, — отозвался он. — Совесть проснулась.
— Ну, и дура, эта твоя совесть, — неожиданно зло сказала Катя уже на пороге. — И материально было бы получше, да и девка бы угомонилась.
Петр Сергеевич понял, что она имеет в виду навар на травке, но все же реакция показалась странной и не вполне адекватной.
— Не ревнуешь? — спросил он.
— Да как тебе сказать? Раньше тебя и на двоих нас хватало, а сейчас, как раньше с мужем, — через день, да и то с напрягом… Ну, бывай!
К концу недели Петр Сергеевич
— Я тебя сигареты просил захватить, — сказал он. — Принес?
Петр Сергеевич протянул ему пачку “Примы”, тот закурил, жадно затянулся, расплылся от почти забытого удовольствия. Смотреть на это почему-то было неприятно.
— Скажи, ты зачем над девчонкой надругался? — спросил Петр Сергеевич.
— В каком смысле? — сначала не понял тот. — Над какой девчонкой? Над Муськой, что ли?
— Странное имя для узбечки.
— Вообще-то она таджичка, — уточнил Николай, закашлявшись. — А зовут ее как-то длинно, хрен запомнишь. Ну, а Муська — потому что мусульманка, муслимка, нехристь залетная.
— Ты на вопрос не ответил.
— Завязывай, братан, душу травить! Не знаю я, зачем… По пьяни. Все в моей жизни теперь по пьяни.
— Она мне проходу не дает, — признался Петр Сергеевич.
— Так в чем же дело? Трахнул бы ее — и все дела. Только смотри, не промахнись, — он как-то мерзко усмехнулся и сделал руками нечто не очень понятное, но явно двусмысленное и грязное. — Глядишь, и травку бы заработал, а то ломает меня что-то.
— Да, только травки тебе сейчас и не хватало… Рано тебе на волю, не дозрел.
— Поговори мне еще, — Николай опять закашлялся, загасил сигарету. — Не заберешь до понедельника — сбегу… Слушай, Сергеич, а ты, поди, никогда не курил?
— И тебе не советую.
— То-то смотрю, не идет совсем, зараза, — он поднялся со скамейки, подошел к дереву, плотно прислонился к стволу. — Ну, все, я готов. Разбегайся!
— Меня санитар перехватит, — предупредил Петр Сергеевич. — И будем с тобой в соседних палатах лежать.
Довод подействовал, Николай как-то сразу сник.
— Пойдем, — Петр Сергеевич взял его под руку, повел по аллее. — И давай договоримся: мы должны вести себя так, словно ты — это я, а я — это ты, иначе ты отсюда не выйдешь. И еще: будь поласковей с Шурой, кроме нас с ней, у тебя в этой жизни больше никого нет.
Петра Сергеевича разбудил среди ночи довольно странный, претендующий показаться вещим сон. Содержания он, увы, не запомнил; осталось лишь смутное ощущение чьего-то укора и собственной вины. То ли экзамен какой-то сдавал, то ли был на приеме у врача, то ли давал показания в суде, — в ушах звучало только: “Ты ведешь себя как глупое, неразумное дитя. Ты полагаешь, что случившееся — лишь жалкая и нелепая случайность… Но разве ты не сетовал, что для реализации твоих грандиозных научных планов одной жизни мало? Теперь же, когда тебе дана возможность прожить вторую, ты суетишься, рефлексируешь, а значит, и дара этого ты недостоин”.
Да, соглашался он, пожалуй что и недостоин. И принять его не могу, поскольку этим посягаю на чужую жизнь — пусть мелкую, ничтожную, пустую. Но я ведь не Господь Бог, не я давал ему жизнь, не мне и забирать. К тому же “грандиозность” моих научных планов, скорее всего, иллюзорна —
это следствие фанатичного максимализма, вполне искренних заблуждений и переоценки собственных возможностей. Да, я действительно был уверен, что легко смогу доказать: общим для человечества праязыком был не санскрит, как полагает большинство, а диалект древнекитайского языка, возникший из подражаний языку животных и птиц. В глухих районах Китая до сих пор встречаются старики, способные понимать некоторых обитателей леса. Но это ровным счетом ничего не доказывает! Дело в том, что, по всей видимости, никакого общего праязыка у человечества вообще никогда не было: оно развивалось не от единения к хаосу, а как раз наоборот. И строительство Вавилонской башни — это лишь миф, сказка, исказившая на века ход научных исследований.Магистральный путь развития человечества — унификация, поиск единых стандартов: будь то одежда, еда, жилище или язык. Вне всякого сомнения, брюки удобнее кимоно, квартира — юрты или землянки, пылесос — метлы, демократия — монархии и тоталитаризма, примитивный английский — проблемного норвежского или того, что до сих пор называют великим и могучим. Палестинец и кубинец могут одинаково сильно ненавидеть Америку, но говорить друг с другом они будут по-английски. Разумеется, родной язык, национальная ментальность, традиции и привычный уклад жизни разнообразят палитру мира, но объективно и неизбежно все это превращается в обременительный атавизм, не позволяющий понять другого.
Настоящий ученый должен уметь достойно претерпевать собственные поражения. Даже если этому отдана жизнь. Даже если коллеги и тем более ученики это вовсе не считают поражением, а, напротив, тратят время и силы на то, чтобы доказать, насколько верна и даже гениальна старая гипотеза, от которой автор так поспешно отказался… Петр Сергеевич поймал себя на том, что он словно оправдывается. И не договаривает к тому же.
Ну да, он закрыл для себя эту тему, хотя какой-то червячок сомнений все еще был, но времени для проверки и новых научных изысканий уже не оставалось. Теперь будто бы появились время и силы, но исчезла та привычная научная среда, вне которой серьезные исследования априори обречены на провал. Никаких пристойных возможностей вернуться в старую жизнь с новым телом он для себя не видел. А раз так, то и все мысли в данном направлении праздны и пусты.
Петр Сергеевич, проводя в Кащенко целые дни и впервые в жизни о ком-то заботясь, вдруг почувствовал трогательную жалость. Страдали и дух, и тело — неизвестно, кто сильнее. Но если боль и протест молодой психики были стреножены и несколько придавлены медикаментами, то для старого изможденного тела были непереносимы даже самые невинные проявления вселившегося в него квартиранта — от манеры сморкаться пальцами до скудости словаря, обогащаемого через каждое слово отборным матом. Все это производило на врачей странное и весьма тревожащее впечатление, подозревали шизофрению.
“Ну что вы, доктор, какая болезнь? — наседал на заведующего отделением Петр Сергеевич. — Если и есть она, то это называется “старость”. Одни в этом возрасте впадают в маразм, другие в детство. Наш академик всю жизнь себя сдерживал, соблюдал условности и приличия, а после травмы из него все и поперло — и мат, и хамство, и дурные манеры. Может, его душа очищается перед смертью. Да и сколько ему осталось: неделя, месяц, год?.. Большие и уважаемые люди должны умирать достойно. Во всяком случае, не в “дурдоме”.