Серый ангел

Не забирало. Это уже была четвертая рюмка водки, а сознание Бориса, измученное бездельем и скукой никак не хотело предаваться алкогольному забвению. В последнее время чтобы дойти до состояния легкой беззаботности ему стало требоваться куда больше выпивки. Стояла умопомрачительная жара, хотя на дворе был только апрель. Борис сидел в конце длинной стойки бара и, изнывая от духоты, наблюдал за пьяным разгулом разношерстных посетителей. Два кондиционера безуспешно пытались справиться с потоками горячего воздуха, врывавшимися с улицы. Это было не самое шикарное заведение в Орбинске, но именно этот бар пользовался наибольшей популярностью у приезжих. Местные жители сюда практически не заглядывали, обходясь домашним вином из своих погребков. Над входом висел пиратский флаг с черепом и костями, а интерьер его напоминал трюм старинного фрегата. Назывался бар соответственно — “Веселый Роджер".

И какого черта, я сюда притащился, думал Борис с досадой, ностальгия и сплин давно не в моде. Хотелось деревенских пасторалей — на тебе, получите. В итоге неделя коту под хвост. Впрочем, чего ныть, когда сам виноват.

Три недели назад Борис Ласаль,

известный в определенных кругах журналист, тридцати шести лет отроду, был удостоен ежегодной премии ООН, учрежденной для журналистской братии и прочих тружеников пера “За вклад в дело мира и гуманизм”, что выражалось в вполне конкретной сумме с несколькими нулями. Этому знаменательному и вполне заслуженному событию предваряли десять лет репортажей из различных “горячих” точек, после которых на его теле осталось несколько отметин двух пулевых и одного осколочного ранений. Четыре месяца назад на Кавказе Борис попал в плен к заросшим до глаз и вооруженным до зубов детям гор. По традиции своих предков они воевали со всеми, кто попадал в их поле зрения. По истечении двухмесячного плена Борис быстрым пером разродился небольшой книгой, которую его литературный агент выпустил в свет под броским названием: “Неизвестные дороги войны”. Может, сие незначительное событие так бы и осталось в миру незамеченным, если бы вместе с ним в яме не сидел подданный Великобритании, представитель миссии “Красного креста” на Кавказе Джеймс Платт. По популярности в Англии он сравнивался лишь с сэром Уинстоном Черчиллем, и именно его безуспешно разыскивала два месяца мировая общественность и британская разведка. Когда Борис попал в его компанию, он уже бегло разговаривал на местном наречии и пользовался у главаря этой маленькой бандитской шайки некоторым уважением. Ее предводитель, эдакий Алан Делон кавказского типа уже несколько лет мучился от недолеченного простатита, и медицинские познания мистера Платта помогли существенно облегчить его страдания. К удивлению Бориса, Аслан, так звали главаря, не имел ни малейшего понятия, кто находился на постое в его пятизвездочном курятнике. Борису стоило большого труда объяснить их супервизору, кого он держит в своем плену. Аслан конечно обрадовался тому, что птица такого полета как сэр Платт попала в его сети, и он уже подумывал о солидном выкупе в сто тысяч долларов, но когда его родичи в долине навели справки о его пленниках, сумма выкупа резко выросла до двух миллионов. Платту даже дали позвонить домой, сестре. Та сообщила в посольство, начались переговоры, и благодаря популярности и стараниям сэра Джеймса через два месяца Борис Ласаль был на свободе. Через три недели под впечатлением вышеописанных событий из-под его пера появилась на свет книга. Но, видимо, суетная жизнь столицы, плен, творческая лихорадка, утомили Бориса, после чего наступила полнейшая апатия, сопровождаемая творческим застоем. Через некоторое время в голову Борису пришла совершенно неожиданная идея: а не уехать ли куда подальше. Тогда это казалось ему удачной мыслью. Денег хватало, некоторое время Борис мог прожить, не беспокоясь о презренном металле. Спокойный патриархальный уклад родного города, где он провел сопливое детство и замороченную комплексами юность, показался ему верным лекарством для уставшей души. Но и здесь он не нашел долгожданного покоя. Город был наводнен туристами, журналистами и приезжими всех мастей. Борис не высыпался. Ночами его мучили кошмары, и по утрам он просыпался обессиленным и разбитым. Чтобы быть в тонусе, приходилось подстегивать себя изрядной дозой алкоголя. А тут еще необычная для этого времени года выматывающая жара.

И вот я здесь, думал Борис, по-прежнему нахожусь в творческом ступоре, сижу в прокуренном баре и надираюсь в одиночку. Вернее, пытаюсь надраться. “Водка в малых дозах безвредна в любом количестве”. Рюмка опять пуста и бдительный Роджер, так зовут бармена, уже тут как тут.

— Ну что, Борис, тебе повторить?

Это имя он произносит на болгарский лад с ударением на первом слоге. Роджер О,Нил — хозяин этого заведения, он же бармен, он же вышибала, сухопутный Моби Дик, три в одном — типичный ирландец, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Рыжеволосый, широкоскулый, с голубыми детскими глазами и огромными кулаками. Вообще, здоровьем его бог не обидел. Бывший морской пехотинец Ее Величества Королевы. И хотя Роджер на пятнадцать лет старше самого Бориса, он по-прежнему великолепен в уличной драке, и так же, как все циники иногда бывает поразительно наивен. Борис познакомился с Роджером неделю назад, когда пришел в его бар в первый раз. Умение Бориса пить неразбавленными крепкие напитки привели того в поистине ребячий восторг. Роджер даже как-то пробовал подражать, но после того, когда он с больной головой провалялся в постели два дня, в то время как Борис хоть вялый, но не лишенный присутствия духа оставался на ногах, его уважение к Борису окрепло еще больше.

Роджер достает из-под стойки большую двухлитровую покрытую легким слоем пыли бутыль. Сей сосуд, он держит только для особых посетителей вроде Бориса: настоящая пшеничная водка домашнего приготовления, чистейшая как слеза и не уступающая по вкусу лучшему шотландскому скотчу. Роджер уже было, хотел наполнить рюмку Бориса, но он его остановил.

— Вот что, фратер, достань мне стакан и себе налей.

Роджер, понимающе кивнув, ставит перед Борисом “сталинский”, граненый стакан. Налив его ровно на половину, затем, плеснув себе в маленькую пузатую стопку, он произнес тост: “За Ее Величество Королеву!”

Борис его поддерживает: “За Ее Величество Королеву!” Сидящий рядом блондинчик с лицом непорочного херувима, накачанный Харатьян в молодости, проявляет солидарность. Он высоко поднимает свой стакан с бурбоном.

— Лэхаим!

Чокнувшись с ними, Борис выпил стакан до дна. От ударной дозы спиртного в животе сразу зажглась лампочка, а в голове щелкает какой то переключатель, отчего в баре становится чуть-чуть светлее. Ближе к полуночи посетителей в бар набивается как сельдей в бочку, “народ для разврата собран”, и хотя входные двери закрыты, такое ощущение, что кондиционеры работают вхолостую. Ежеминутно к стойке подходят жаждущие выпивки посетители.

— Еще две недели такой жары, — говорит Роджер, — и я рассчитаюсь с банком за взятую ссуду.

— Да, пекло адово, — соглашается Борис, — Старики говорят,

что такого здесь не было лет пятьдесят.

— Да чито ви знаете, Боря, — встревает в разговор блондинчик, — вот-таки приезжайте летом ко мне в Арад, тогда ви точно будете знать, чито такое по настоящему жарко.

Фридрих Изаксон, когда-то бывший соотечественник, а ныне гражданин Израиля, полугениальный журналист, как он о себе говорит, тоже является завсегдатаем сего злачного заведения. Несмотря на фамилию, которая точно определяет его национальную принадлежность, он скорее похож на мальчика из гитлерюгенд, чем на потомка рода Маккавеев. Вершина генетической мимикрии, шутит Фридрих. По поводу своей внешности он любит рассказывать всем один и тот же анекдот.

“Едут в поезде еврей Абрам и китаец.

— Простите, ви еврей? — спрашивает Абрам.

— Нет, я китаец, — отвечает тот.

— Нет, все ж таки ви еврей, скажите, чего ви стесняетесь? — говорит Абрам.

— Да нет же, я китаец, — уверяет его азиат. И так почти всю дорогу.

Наконец китайцу все это надоело, и он, чтобы отвязаться от Абрама говорит:

— Да, я еврей.

— Ну, вот, я ж таки говорил, — удовлетворенно произносит Абрам. — А скажите, вам никогда ни говорили, что ви ужасно таки похожи на китайца?”

Выдает Фридриха только непередаваемый акцент уроженца одесских дворов. Воспитание он получил от своей бабушки Цилии Ефимовны, весьма уважаемой дамы на Привозе, поэтому разговаривает Фридрих точно так, как когда-то изъяснялся легендарный, а ныне забытый Беня Крик. Фридрих — целый кладезь анекдотов о евреях и выдает он их по любому поводу с периодичностью автомата. В определенной стадии опьянения, как не парадоксально, он становится ярым антисемитом. “Запомни, Борис, — любит говорить он, — есть евреи, а есть жиды. И есть Фридрих Изаксон”.

В баре полно журналистов, Орбинск за последние два года стал этакой журналистской Меккой: в зале слышится английская, французская и немецкая речь. Среди посетителей есть даже два однояйцовых японца с обычными, ставшими частью национальной принадлежности фотоаппаратами. Вообще сегодня Орбинск похож на маленький Вавилон, думал Борис. Не удивлюсь если завтра я встречу каких-нибудь индейцев из глубин Амазонки. Дойдя до определенной степени опьянения, он переходит опять на рюмки. Когда Роджер наполняет уже шестую по счету, двери салуна распахиваются и в бар вваливаются около полувзвода американских солдат. В городе они охраняют Институт, в трех километрах от него находится их военная база. Вообще то Институт международный, но охраняют его почему-то только американцы. Теперь в Орбинске практически на каждом шагу можно встретить этаких рафинированных Рембо. В прочем встретить их теперь можно в любом уголке земного шара. Видел их Борис и в Афганистане, и во времена так называемой Малой Китайской войны и на Второй Корейской. В принципе, вояки они неплохие, но уж очень надеются на свою технику. Бориса всегда раздражал их бьющий через край оптимизм и самоуверенный снобизм покорителей мира. Таковы издержки борьбы дяди Сэма с международным терроризмом. Где еще можно спокойно пройтись, не опасаясь налететь на доблестных представителей американской миротворческой миссии, так это в необъятных русских просторах. За шесть лет пребывания в Международной Зоне Мира они забросили свою уже поднавязшую в зубах жвачку, без которой раньше невозможно было представить американского командос, и научились лузгать семечки, что резко подняло благосостояние древних бабулек, торгующих этим продуктом на каждом углу. Видимо, солдат к этой заразе пристрастили местные подруги.

Солдаты выстраиваются перед стойкой, и все как один заказывают “Будвайзер”. Пьют они исключительно бутылочный, не спеша, потягивая пиво прямо из горлышка, лениво с видом победителей оглядывают зал. Стадо слонов на водопое. Надо сказать, что у местных очень южных и юных красавиц они пользуются наибольшим успехом. Как хорошо, что я не женился, размышлял Борис, а, женившись, не остался здесь. Иначе вполне возможно, что моя юная шестнадцатилетняя дочь, а если бы у меня была бы дочь, ей вполне бы могло быть шестнадцать лет, млела бы сейчас под взглядом какого-нибудь сынка техасского фермера.

Ее звали Алиса. Борис учился с ней в одной школе, и проблема заключалась в том, что она была на четыре года старше и абсолютно не обращала на него внимания. А он обмирал, когда она проходила рядом. К тому времени, когда Борис сумел обратить на себя ее внимание, ей исполнилось девятнадцать лет, она успела успешно выйти замуж за своего одноклассника и так же успешно развестись. Их роман развивался бурно и стремительно и продержался два года. Ей просто все это надоело. Хотя еще какое то время они продолжали спать с друг с другом. Надо сказать, что с женщинами у него так и не сложилось. Однажды целых две недели Борис был женат на одной своей однокурснице, но естественно из этого ничего не вышло. Они развелись. В каждой претендентке, пытающейся его окольцевать, он пытался найти подобие Алисы. Когда он это понял, в его шевелюре появились первые седины, а возраст приближался к тридцати. К тому времени холостяцкий образ жизни уже начинал Борису нравиться. “Первым делом самолеты!”. Вечные командировки по различным местам боевых действий отнюдь не придавали ему светского лоска, а характер его, как считал сам Борис, совсем испортился. Его возраст неумолимо приближался к сорока годам. Внешне он по-прежнему привлекал внимание. Но привычки, усвоенные им на фронтах различных войн и локальных конфликтов, неумение подолгу находиться на одном месте, при ближайшем знакомстве отбивали у женщин всякую охоту продолжать какие-либо отношения. Насмотревшись по сторонам, Борис понял, что брак не такая уж хорошая штука. Как палка о двух концах. Да и сам институт брака за последние годы настолько изменился, что уже перестал быть союзом только двоих. Обещание хранить верность до конца жизни после символического обмена кольцами за несколько лет трансформировалось в оправдательно-побудительные отговорки типа “Каждый мужчина имеет право налево” и “Все женщины делают это”. Да и сам факт измены перестал быть изменой. Любовь втроем, обмен партнерами, то бишь супругами, и прочие вольности половой жизни стали неотъемлемой частью супружеской жизни. Из цветущего румяного юноши Гименей превратился в ворчливого старика склеротика. Венок его давно завял, а факел еле тлел и уже не освещал полную неожиданностей дорогу жизни. Вот поэтому сладкой неволе Борис предпочитал постылую свободу.