Семья
Шрифт:
Джейк что-то пробормотал себе под нос.
— Привет, Джейк, — еще раз поздоровалась Кэт самым приветливым тоном, какой имела про запас для самых важных случаев. — Как дела?
Его товарища звали Джуд. Он собирался переночевать у Джейка дома, но не нашел общего языка с его матерью. Детали не слишком вырисовывались. Насколько поняла Кэт, дело было в трехдневной пицце, нестиранных носках и в превращении квартиры в отель. Поэтому Джейк вместе с Джудом сбежал к отцу.
Кэт испытывала к Джейку жалость. Она прекрасно понимала, каково это — когда отец и мать живут порознь, каждый своей жизнью. Она понимала, до какой степени обманутым может чувствовать себя
Однако ее субботняя ночь оказалась безнадежно испорченной, и ей трудно было избавиться от чувства, что родители губят первую половину нашей жизни, а чьи-то чужие дети — вторую.
Вот бы посмеялась ее мать, услышав такое!
В эту ночь никаких ленивых любовных игр между Кэт и Рори не произошло. И бокал вина, который они выпили на кухне, казался формальным, вроде ритуала, который со временем стареет и теряет смысл.
Пока они пили вино, рев «Белых полос» в гостиной сменился столь же громким ревом какого-то попсового кошмара из телевизора, и Кэт, как ни старалась, не могла скрыть своего разочарования от Рори, хотя он был самым добрым и самым благородным человеком из всех, кого она в своей жизни встречала, и ей казалось, что она его любит.
Усталость давала о себе знать. Когда, наконец, они забрались в спальне под одеяло и наскоро поцеловались, Кэт тут же уснула, не обращая внимания на всякие бум-бум, истеричные вопли и гангстерские разборки из телевизора.
Через пару часов она проснулась от страшной жажды. В квартире было тихо. Натянув на себя найденные в куче грязного белья брюки и куртку каратиста, она направилась на кухню.
Но стоило ей повернуть выключатель, как она вскрикнула. Джейк и Джуд стояли на кухне в боксерских трусах и жевали тосты.
— Извините, — сказала Кэт, вытаскивая из холодильника бутылку газировки и решив обойтись без стакана, потому что стаканы стояли в буфете, а к буфету можно было пройти, только отодвинув полуголых парней с их неуклюжими белесыми конечностями.
Когда она выходила из кухни, то услышала слова Джуда:
— Для такой старушки совсем неплохо!
И оба рассмеялись замогильными голосами.
Майкл наклонился к личику своей дочери и радостно улыбнулся.
— Какой измазанный пупсик! — констатировал он. — Вот какой у нас очаровательный маленький пузырь! Хлоя любит пузыри? Хлоя, ты пузырь? Хлоя — маленький, хорошенький, полнощекий пузырик!
Хлоя безучастно посмотрела на отца, а потом вдруг срыгнула нечто молочно-белое, смешанное с кусочками овощей, и размазала это по своему подбородку и животу.
А вынужденная слушать всю эту несусветную ерунду Джессика про себя подумала: что-то последнее время всех вокруг тошнит.
— О! Неужели мой пупсик съел какую-то бяку и теперь у него в животике какой-то тум-тум? Уси-пуси!
«Нехорошо, — подумала Джессика. — Нехорошо разговаривать с ребенком так, словно взрослому только что произвели полную фронтальную лоботомию. Для развития ребенка это совсем не полезно. — Но она тут же себя одернула: — Что я об этом знаю?»
Следует признаться честно: ничего.
Пока Наоко умывала свою дочку и меняла ей одежду, Майкл бросился доставать цифровую камеру за тысячу баксов, чтобы запечатлеть Хлою для будущих поколений.
Потом Наоко аккуратно взяла ребенка на руки и поставила на ножки. И Хлоя пошла. То есть не то чтобы пошла, а начала двигаться шатающейся
походкой. Она шаркала, волочила ножки, раскачивалась из стороны в сторону. На лице ее появилось мрачное выражение пьяницы, который пытается всем доказать, что он трезв. Родители поддерживали дочь с обеих сторон, как добрые, заботливые полицейские.— Когда у нее появятся зубки и волосики, она будет настоящим чудом, — сказала Джессика.
Майкл, Наоко и Паоло наградили ее таким взглядом, словно она сморозила несусветную глупость.
— То есть станет еще чудеснее, чем сейчас, — быстро поправилась Джессика.
— Однако у нее уже есть волосики и зубки, — улыбнулась Наоко, поглаживая едва заметный пушок на макушке Хлои. — Ведь правда, Хлоя-сан?
Хлоя тоже улыбнулась и раскрыла рот, демонстрируя всем четыре крошечных белых зубика — два сверху и два снизу. А потом вдруг шлепнулась на защищенную памперсом попку, и ее карие глазки от ужаса округлились. Четверо взрослых ринулись ей на помощь.
— Хочешь на ручки к дяде Паоло? — обратился к ней Паоло.
Но Хлое совсем не хотелось к дяде Паоло. Она вцепилась в свою мать и возмущенно взвыла, будто Паоло, как страшный разбойник, только что влез в окно с ножом в зубах.
Да, Хлоя быстро менялась. Еще пару месяцев назад, будучи грудничком, она спокойно шла на руки к любому взрослому и охотно отвечала на его ласки. И вот теперь, за месяц до своего первого дня рождения, она оставила первый этап своей жизни позади и льнула только к родителям, а на всех остальных взрослых смотрела с подозрением. Она постепенно становилась настоящей маленькой личностью, разборчивой в своих привязанностях и настороженно относящейся к миру.
Паоло был раздавлен. Он почему-то был уверен, что Хлоя всегда будет любить его точно так же, как любил ее он. А она обошлась с ним чисто по-женски: бросила и забыла.
Джессика была рада, что привязанности Хлои столь непостоянны. Еще несколько месяцев назад, держа на руках новорожденную Хлою, она ощущала внутри нечто странное. Это было не просто желание иметь собственных детей, а твердая уверенность в том, что она рождена дарить жизнь, и что, возможно, это свое предназначение ей так и не удастся исполнить.
В каждом посещении семейства Майкла ей мерещились тысячи предлогов к унижению. Джессика не могла выносить ту жалость, с которой на нее смотрели деверь и золовка. И хотя они были добрыми людьми, но Джессика в их присутствии все равно чувствовала себя неполноценной и не могла спокойно воспринимать жалостливые, сочувственные взгляды, которые они на нее бросали. А то обстоятельство, что их сочувствие было искренним, только ухудшало ситуацию.
Она понимала ту радость, которую Майкл с Наоко испытывали от общения с дочерью. Будь Хлоя ее ребенком, она бы тоже не смогла от нее оторваться. Но где кончается понятная, ничем не сдерживаемая радость родительских чувств и начинается их невыносимое, эгоистическое самодовольство?
Впрочем, Джессике ничего не оставалось, как держаться в рамках приличий и выражать удивление по поводу того, как быстро Хлоя растет и как она выросла с тех пор, как они виделись последний раз (семь дней назад). Она должна была восхищенно ахать, когда Майкл рассказывал о хорошей работе кишечника своей дочери, а Наоко часами (без перерыва) говорила о вкусовых пристрастиях ребенка, причем в последнее время эти пристрастия каким-то странным образом изменились.
Дайте мне отдых, думала про себя Джессика. Неужели из-за того, что я не могу иметь собственного ребенка, я должна встречать овацией всех чужих детей?