Чтение онлайн

…Вахеду удалось сменить позицию. Снова шурави не заметили. По-прежнему они обстреливали камень, за которым уже никого не было. Вахеду даже позволили выстрелить из нового укрытия. Всего одна его пуля вынудила их всех зарыться в камни. Но целей, при этом, открылось сразу несколько. Он мог бы держать их здесь, пока хватит сил, только бы еще раз сменить позицию. В голове мелькнула отчаянная надежда: "Что если, убив старшего, удастся посеять у них панику". Он поймал в разрезе прицела фигуру офицера. Тот явно был офицером: и выглядел старше, и ноша у него была поменьше. Он прижал приклад

покрепче и уложил палец на спусковой крючок. Он мог бы держать их здесь, пока хватит сил. Но проклятый кашель едва не вырвал винтовку из рук. Вахед справился со спазмом и снова приложил приклад к простреленному плечу. Офицер не сменил укрытия. Вахед снова поймал его фигуру в прорезь прицела. Оставалось только сдлелать выдох и…

…Ладонь, будто раскаленным прессом прижало.

— Хай Гитлер, падлюко… — услышал сквозь невыносимую боль Вахед. Старостенок еще немного потоптался по руке душмана, покачал его по камням ногами и заставил подняться…

…Бойцы, наверное, только ботинки не вымыли. Родник обрамлялся кучей камней, образовывающих некую импровизированную купель. Солдаты просто переступали через камни, окунались в спасительную влагу с головой. Водой накачались, кому, сколько влезло. И фляги наполнили.

Кузнецов напялил на голову истекающую водой панаму, на секунду прикрыл глаза. Только-только он приготовился поймать кайф — к ногам упало тело. Вонючее, грязнючее и испачканное в крови.

— Какой гусь… Какой гусище… Вах! Ка…акой…

Белинский подыграл:

— Ага, целый индюк… Просто индюшара целый.

Ротный продолжал паясничать:

— Чидорасти, бача!.. Чей холоп будешь, бача?.. Бараев!

Старостенок утратил интерес к душману, как только увидел родник. На ватных ногах он подошел к источнику, опустился перед ним на колени и погрузив в голову по самые уши принялся «жрать» воду.

Бараев был рядом.

— Ну-ка, спроси у товарища: куда он в такую жару путешевствуют?

Бараев перевел на фарси:

— Шурави командир спрашивает, куда ты шел, собака?

Вахед еще не пришел в себя от страха. Перед ним стояли кяфиры — живые демоны из преисподней, живые — из крови и плоти, живые и жаждущие его крови. Он забыл о боли от страха. Но всем показалось, что «душара» злобно сверкнул глазами. Бараев размахнулся на пленного своей широкой как у молотобойца ладонью.

— Да я тебя…

Кузнецов вмешался:

— Отставить!.. Одного уже поспрошали, «Штирлицы» хреновы!

Белинский только сейчас заметил до сих пор пожирающего воду Старостенка. Оттащить за шиворот его не удалось.

— Во! Присосался!

Старый «отпал» от родника только после того, как замполит толкнул его ногой под ребра.

— Ты че, озверел? Забыл, как почки клинит? На гору еще с километр пилить.

Кузнецов поднял голову в сторону предполагаемой вершины. Времени на отдых не было:

— Рота, подъем!.. Бараев! — ротный указал на пленного. — Твоя скотинка. Только не заиграйся — шкуру спущу…

Шамиль впечатал в спину афганцу станину гранатомета и толкнул пленника стволом автомата в направлении вершины…

…Мирзахана заметили шагов за двести. Сломя голову он бежал между камнями, прямо на их позиции. Уже у самого укрытия, за которым прятался Низари, он

потерял равновесие, и сполз вместе с осыпью прямо к его ногам. Чтобы оглядеться ему хватило и полсекунды:

— Ты Странник?

— Волею Аллаха… — ответил Низари.

— Вахед остался у источника. Иначе, я не дошел бы.

Стрельба со стороны источника закончилась четверть часа назад. Низари почернел на глазах:

— Они не уйдут так просто.

Низари указал Мошолле головой на вершину справа:

— ДШК и десять правоверных. Они должны успеть раньше, чем шурави пройдут половину пути…

Тэрлан уже еле тащился. Низари снова окликнул помощника:

— Мошолла!

Немой снова выдал себя. Опять Низари убедился — Мошолла слышал.

— Дай ему патроны! Иначе они и до вечернего намаза не поднимутся на вершину.

Станину подхватил Алихан.

А ударная группа понесла черный цилиндр дальше: вдоль подножия — к устью ущелья…

Колокола громкоговорителей накрывали последним хитом Примы всю бригаду: "…Я приглашаю Вас на праздник,/Где будет все для нас двоих…" Хорошо еще, что на сцене динамики не подключались. Здесь еще можно было говорить. А за пределами…

Солнце в этот день палило немилосердно. А надо было, еще до вечернего концерта, собрать новую декорацию. Правда, половину бригады, все равно, еще ночью на операцию погнали. Но для Ветлина это ничего не меняло.

Им оставалось присобачить к раме еще три щита. Помогать было некому. Они давно уже управлялись вдвоем. Лучшего стрелка первого батальона у него забрали — остался только Скиба. Вдвоем, пока не пригнали молодых, и управлялись.

С аппаратурой Скиба обращался как бог. Но строитель же из него… Уже на втором отверстии сверло хрустнуло, дрель завизжала, а на недоуменной роже солдата отразилась целая гамма эмоций: чисто лепешку коровью глотнул.

— От, бабай… Ну, чурка дровяной, и все…

— Виноват, товарищ прапорщик.

— Виноват, виноват!.. Это ж последнее. Ну, где я тебе?.. И откуда у вас только руки растут? Тебе ж ничего доверить нельзя.

— Виноват, товарищ прапорщик.

— Виноват, виноват… Ящик мой сюда! Рексом метнулся!

Скиба бросился к ящику с инструментами.

— И хвостиком интенсивнее, интенсивнее! — подкинул Ветлин вслед.

Через полминуты он уже копался в своих сокровищах:

— Где-то у меня буравчик тут был. Знаешь такой инструмент? Из каменного века…

Бурав нашелся. Но… У Ветлина лицо вытянулось: буравчик был деформирован безнадежно — согнут под девяносто градусов.

— Скиба, уточка моя, когда ты все успеваешь?

— О, товарищ прапорщик, причем милиция, шо куры дохнут?

— А кто ж еще? Ты еще не выучил, кто в армии причем?

— Виноват, товарищ…

— Виноват, виноват… Иди с глаз моих!.. Чтоб через полчаса у меня тут… стань передо мной, как бык перед травой, с новым сверлом — троечкой.

— Е…есть… — проворчал Скиба и уже развернулся, было, чтобы исчезнуть на полдня.

— Сто…ой. Гвозди сюда давай.

Гвозди, правда, не все, но оставались еще ровными. Ветлин зажал один из них пассатижами, приложил к кувалде и расплескал его острие молотком.