Чтение онлайн

Шимон вспомнил, что заступа он с собою не взял – не верил, что такое может случиться и могилу все же потребуется копать. Выкопать же сносную яму в такой каменистой почве голыми руками было делом почти несбыточным, и Шимон поискал глазами – нет ли чего подходящего. Заприметил камень: с острыми краями, плоский, если хорошенько взяться за него и что есть мочи грести землю, то, может, что и выйдет. О помощи Шимон не просил, решив, что пусть он лучше в одиночку совершит такой тяжелый и черный труд, чем взвалит его бремя на совесть Иоанна и Фомы.

Небосвод начал понемногу светлеть, различались уже всякие мелочи, и копать стало намного легче. Работал Шимон словно одержимый, не покладая рук, Фома стоял в стороне, Иоанн пристально наблюдал за занятием Шимона. Когда же могила была полностью готова, то Иоанн попросил их еще немного подождать:

– Не станем хоронить его, будто татя, ночью, пусть ляжет в землю, как и положено всякому доброму человеку, – днем, при свете солнца.

Согласились, уселись на камни неподалеку от входа в пирамиду, и здесь свершилось нечто совершенно невероятное: каждый из них,

не сговариваясь, почувствовал вдруг необоримую потребность сходить к тому странному, без окон, дому. Желание оказалось настолько сильным, что сопротивляться ему никто не смог, и, оставив тело Шуки лежать как есть, они побрели к странному сооружению, что виднелось в нескольких сотнях метров правее. Когда же они подошли, то увидели, что здание лишено, как и прежде, не только окон, но и дверь в нем непостижимым образом исчезла, да так, что обнаружить следов ее пребывания совершенно не удается. Увлеченные неожиданной загадкой, они обменивались удивленными восклицаниями, высказывали разные пришедшие в голову соображения, пытались исследовать стены, рассчитывая услышать за ними звук пустоты, но все тщетно. Необычный дом словно замуровал сам себя, да так ловко, что ни единого свежего шва, ни малейшего следа работы видно нигде не было. Солнце тем временем возвестило о рождении нового дня, окрасив в оранжевый цвет верхушку пирамиды и на глазах быстро опуская линию света к ее подножию. Так и не разгадав тайны, они решили вернуться и завершить свой скорбный труд, но еще издалека заметили, что каменный постамент, на котором прежде они оставили тело Йегошуа, – пуст! Внезапно ярчайшая вспышка на миг ослепила их, и с воплями они упали на землю, а когда свет столь же стремительно исчез и словно где-то вверху возникла легкая, словно шелест волны, музыка, то в душе у каждого зажглась крохотная искра надежды, которой суждено было превратиться в настоящий пламень радости, когда увидели они Шуки, стоявшего рядом с постаментом и одетого в свои обычные одежды, от погребальных же простыней не осталось и следа! Несомненно, это был он, только сильно возмужал и был наполнен силой, будто в тело его вдохнули жизнь, разогнали кровь в его сосудах, заставили сердце вновь биться. Было все это столь чудесно, что сдерживаться более не было сил. От восторга перед этим несравненным чудом друзья пали на колени, простерли руки к вернувшемуся Йегошуа, завопили что-то, перебивая друг друга, а он смотрел на них без тени улыбки, спокойно, и взгляд его, исходивший от удивительно ясных, цвета неба глаз, пронзал насквозь всякого, оставляя след от своего проникновения прямо в сердце человеческом. Первым нашел что сказать Шимон. Он, как был, стоя на коленях, придвинулся поближе к вновь обретенному другу и коснулся рукой его одежды.

– Ты, ты… – твердил Шимон, как безумный, и все норовил дотронуться до ноги Йегошуа. – Ты живой! – наконец изрек он и рассмеялся в полный голос. – Ай да Шуки! Как же ты нас испугал, расстроил, лишил последней надежды! Но ты же ее и вернул, вместе с верой в чудо Творца. Небывалое! Шуки, отзовись же, дай окончательно поверить, что это ты…

– Встань, – ответил ему голос, но не тот, что был ранее у Шуки, и не тот, которым он давал товарищам своим последние наставления перед сорокадневным заточением. То был спокойный, твердый голос зрелого мужчины. – Встань и прими новое имя свое от меня, дабы и я смог назвать тебе мое новое имя, которое было мне дано во время пребывания в царстве Отца моего, где рождается всякая истина. Отныне ты Симон Петр, что значит «камень», и на тебе, как на камне, построю я церковь свою, по воле Отца Небесного завещанную мне им самим. После моего возвращения нет более Йегошуа, ибо ничто во мне не прежнее, а значит, и прозвище, и имя мое отныне будут новыми. Меня зовите Христос Иисус, сын человеческий, пришедший вас спасти, искупив перед Творцом Предвечным все грехи этого мира кровью своей.

В Египте они более не задержались, делать здесь было нечего. Страна находилась в полном культурном упадке, и от былого величия фараонов остались лишь тщательно отреставрированные, угодные римлянам воспоминания. Разместив свои легионы в крупнейших городах, Рим больше заботился о сохранении своего влияния, чем о каких-то там памятниках древности. Храмы, выстроенные в честь Озириса, которым повезло устоять и при персах, и при македонянах, они без всяких угрызений совести перестраивали на свой лад, устанавливая статуи Юпитера, Минервы и Нептуна, вырубая дополнительные проемы в стенах (так светлее) и заменяя бесценные росписи картинами из жизни пантеона своих идолов. Похоже, что знаменитое римское изречение «Так проходит слава мира» родилось именно здесь, на развалинах некогда великой египетской империи. К тому же и небезопасно это было – оставаться здесь, когда вполне мог приплыть из Иудеи вместе с каким-нибудь кораблем полицейский лист с описанием объявленных Синедрионом в розыск преступников: Йегошуа Хариди, Шимона Пируса, Фомы Каллея. Римская военная полиция всегда работала безупречно и по своей организации равных не имела. Можно с уверенностью сказать, что именно римская военная полиция стала праматерью фискальных служб всех последующих времен и народов.

На шестой день после чудесного возвращения Иисуса они вернулись в Александрию, где прожили более двух месяцев, перебиваясь работой носильщиков в порту. В свободное время они постоянно посещали великую библиотеку, где к тому времени была собрана вся рукописная мудрость этого мира, а особенно книги великих античных философов, бывших у Христа в большом почете и уважении, – Платона и Аристотеля. Их называл он своими учителями наравне с Кадишем, ими зачитывался и порой, когда между друзьями разгорались жаркие споры, участвовал в них с рвением настоящего фанатика,

отстаивая честь и непогрешимость науки древних.

– Прежде чем все отрицать, – выговаривал он, бывало, Фоме, – нужно хоть немного примерить написанное на себя, а не торопиться скинуть с себя воз чужой мудрости, столь щедро нам завещанной Элладой.

– Но сейчас другое время! Не может же быть так, что те, кто написал все это, предвидели, как сильно изменится мир за последние триста-четыреста лет, – кипятился Иоанн, и Петр согласно вторил ему.

– Время, братья, всегда одинаково. Я был там, где нет ни дня ни ночи, и самого времени нет, а здесь время видим мы лишь оттого, что чувствуем, как тела наши дряхлеют. Но ведь солнце во всякий день встает все там же, и все так же освещает и греет нас, и время над ним не властно. Можно сколько угодно осуждать или славить его, но это ничего не изменит. В Элладе философы впервые назвали человека человеком и воздали ему по делам его, а главное для человека дело – это не знать о самом себе правды, вот вы и спорите со мной, словно одержимые гордыней, а все оттого, что правда о вас самих вам же пришлась не по нраву.

Однажды наступил день, когда с библиотекой, как и вообще с Александрией, пришлось распрощаться. Иоанн, успевший с утра побывать на базаре, принес дурную весть: разыскной лист доплыл-таки до берега египетского, их имена названы в нем среди прочих объявленных вне закона, назначена и приличествующая по такому случаю награда. Медлить было непозволительно, в тот же день они нанялись простыми гребцами на корабль и отплыли в Грецию. Это был единственный быстрый способ избежать беды: галерниками не всегда становились одни только рабы, бывало, что в год, когда не было войны и рабов не хватало, их заменяли добровольцами, выплачивая тем небольшое жалованье и сносно кормя во время плавания. Шли на такое дело капитаны судов с неохотой, лишь в случае нехватки гребцов-невольников. Четверым иудеям, находившимся теперь вне закона, сильно повезло, они успели отплыть из города вовремя.

Тяготы не страшили их, никто не роптал, сильнее налегая на весла. С ними был их предводитель и безоговорочно признанный ими учитель, сердца их были отныне постоянно наполнены радостью от свершившейся надежды и безграничной верой в силу Йегошуа, вернувшегося с того света и преобразившегося в Иисуса.

Здесь, в Греции, среди бесчисленных оливковых рощ, горных озер, водопадов, древнейших памятников, Иисус с товарищами провел долгих семь лет, изучая философию в самом сердце ее. Стены множества философских школ были свидетелями его выступлений: римляне не препятствовали их деятельности, и вообще в Греции времен Римской империи всегда царил свой, особенный дух свободы и разрешены были всякие вольности и послабления. Переняв от эллинов огромное количество всего, начиная от простого обихода и военных порядков и заканчивая пантеоном богов, римляне относились к Греции с нескрываемой симпатией и уважением, как относятся к родной матери. Чем дальше от Иудеи, тем меньше значили разыскные листы Синедриона, и четверо друзей чувствовали себя в безопасности.

На второй год их пребывания в Греции Фома познакомился с девушкой, дочерью одного купца, и вознамерился жениться. Никто не стал его отговаривать, и свадьбу сыграли в канун праздника середины лета. Троих друзей Фомы усадили на почетные места, пир пошел горой, все веселились, молодых осыпали розовыми лепестками, чтобы всегда в доме царило изобилие и достаток. Фома сидел за столом, одетый в драгоценные пурпурные одежды, цветочные гирлянды обвили его шею. Одаренный зажиточным тестем, он лелеял планы открытия дюжины лавок, строил воздушные замки будущих своих каменных чертогов, сердце Фомы радостно замирало от ощущения скорой громадной поживы, не в состоянии предвидеть совсем иное будущее…

В самый разгар свадебного застолья, когда уже стемнело и стали раскладывать огромные костры для опасных прыжков над огнем, невеста Фомы внезапно побледнела, поднесла руки к горлу, будто хотела сказать что-то, но, ничего не сказав, рухнула как подкошенная. Сделался всеобщий переполох, все столпились, образовав волнующуюся, точно неспокойное море, толпу, посреди которой незадачливый жених заламывал руки над бездыханным телом своей надежды на новую жизнь. Иисус же стоял поодаль, тогда как Иоанн и Петр пытались пробиться к центру столпотворения, соревнуясь в этом стремлении с родителями новобрачной. Все попытки что-либо сделать для оживления несчастной никакого успеха не имели. Молодую женщину переворачивали то на спину, то вновь на живот, пробовали разжать ей зубы и залить в рот воды или вина, пытались даже вдохнуть ей в легкие воздух – все без толку. В отчаянии Фома поднял голову, и взгляд его, словно пронзив толпу, заметил Иисуса. Тогда Фома взял тело своей невесты на руки и пошел в сторону Христа. Подойдя к нему вплотную, он опустил тело на землю и попросил Иисуса вернуть девушке жизнь, но тот лишь покачал головой:

– Я не умею возвращать жизни, еще нет у меня власти над смертью. Всему свое время, а время победы моей над тленом еще не наступило. Смирись, Фома, я скорблю вместе с тобою.

– Нет! Не может этого быть! Ведь тогда, в пирамиде, когда ты был как мертвый, ты же вернул себе жизнь! Ты смог! – Фому било отчаяние, словно бурлящий поток упавшую в него ветку, слезы застили глаза его, он просил, умолял Иисуса о помощи.

Тогда Иисус встал перед телом девушки на колени и перво-наперво велел оттащить неспокойного Фому. Затем он освободил шею несчастной от многочисленных украшений, а запястья от браслетов. Склонился над ней, принялся внимательно осматривать ее голову и, внезапно разглядев что-то, потребовал принести ему горящую свечу, что и было тотчас исполнено. Иисус бережно повернул голову девушки влево, поднес свечу и принялся капать раскаленным воском ей прямо в ушную раковину, и делал так до тех пор, пока все ее ухо не наполнилось воском.