Санктум
Шрифт:
– Эдвард, не уходи… - ее рука протянулась вперед, немного свисая с краешка кровати, и приглашающе раскрылась мне навстречу. Ее лицо на мгновение отразило боль и мольбу.
Я не мог понять, как, после всего, что я сделал с ней, она все еще может просить меня остаться? После того, как врачи поставили ей диагноз, она не могла не понимать истинную причину ее травм. Почему это не оттолкнуло ее? А мое предательство – неужели она не ненавидит меня за это, если продолжает умолять? Я был потрясен ее бессознательной просьбой сильнее, чем ее сознательными попытками найти меня. Я мог думать что угодно об ее действиях днем: что она хочет высказать мне свое негодование, что просто хочет сказать спасибо, или что продолжает поиски из врожденного упрямства,
– Пожалуйста… - ее лицо исказилось, как будто она собирается заплакать. Моя ненависть к себе неожиданно сменилась чем-то новым. Я почувствовал тягучую и вязкую, словно засасывающая трясина, мучительную… растерянность… и сокрушительное по своей силе желание утешить девушку… И я ничего не мог поделать с собой, не мог сопротивляться нахлынувшей вине, когда медленно сел на краешек кровати и сглотнул, глядя на несчастное лицо передо мной, в обрамлении спутавшихся каштановых волос. Белла казалась еще более хрупкой во сне, а выражение ее страдающего лица жестоко напоминало мне о моем предательстве. Прийти сюда было огромной ошибкой: моя воля рушилась прямо сейчас, каждое мгновение. И я не был уверен, что меня хватит надолго. Я должен был уйти, чтобы не поддаться искушению… но все еще сидел на месте.
– Пожалуйста… - Белла начала ворочаться, не находя себе места, ее ладонь все еще была протянута ко мне, как будто она точно знала мое местонахождение.
Мою кожу начало болезненно жечь во всех тех местах, где она соприкасалась ранее с кожей Беллы. Я вспыхнул, мое тело не хотело мне повиноваться. Это была абсолютно невыносимая потребность повторить прикосновение, хотя бы незначительное. Это было так, словно бы я совершенно не мог больше оставаться вдали от девушки, на физическом уровне. Эти несколько дней после возвращения ничего не стоили перед перспективой снова коснуться ее кожи, сейчас, пока я оказался к ней так близко… Я сжал кулак, потому что кожу ладони начало мучительно покалывать от воспоминания ее хрупкой ручки в моей сильной руке. Но это странное чувство не проходило – я все еще хотел коснуться ее.
– Не уходи, пожалуйста, останься…
Моя рука, не слушаясь команды, робко двинулась по кровати. Я пытался сопротивляться, но не смог долго противостоять искушению. Казалось, оступившись раз, стало совершенно бесполезно бороться с собой. Я просто не мог не воспользоваться случаем, тем более, если Белла об этом даже не узнает…
Пальцы едва ощутимо коснулись горячей кожи девушки – так, чтобы она не могла почувствовать это невесомое прикосновение. Однако она тут же выдохнула, и слабая улыбка заиграла на ее губах. Белла развернулась в мою сторону, сладко подложив вторую ладошку под свою щеку. Ее сон мгновенно стал спокойнее. И тут же на меня снизошло необъяснимое, нелогичное, поразительное удовлетворение. Как будто бы я сделал то, что необходимо, а не то, что категорически неправильно.
Я просидел в таком положении, держа ее за руку, довольно много времени, пытаясь понять, что за новые чувства обуревают меня. Это было странно, после того, как я только что ненавидел себя за травмы, нанесенные моими руками, ощущать рядом с девушкой покой… почти умиротворение. Такое необычное чувство, как будто это простое прикосновение излечивало меня. Как будто оно яркими лучами солнца разгоняло мрак вокруг, разрушало мое тотальное одиночество… Я не был с ней, я не мог быть с ней… Я давно покинул свою семью… Я оставил даже свое временное жилище, чтобы поселиться на чердаке… Я готовился продолжать выполнять свою роль, будучи в совершенно изолированном положении, не имея даже возможности элементарно принять душ и переодеться. Я окончательно изгнал себя из общества людей, из цивилизации, став самым настоящим кочевником с этих пор… Как же так выходило, что я больше не чувствовал, будто по жизни иду один?
Словно некий круг замкнулся, когда я коснулся девушки, позволяя себе ложно почувствовать себя нужным,
полезным и… даже… любимым. Я знал, что это не так, и что вскоре она забудет меня, как я и хотел, но это ощущение необъяснимого умиротворения не проходило. Оно было со мной, в моем сердце, согревая меня изнутри, будто бы я снова был живым. Я чувствовал себя… человеком, даже не смотря на горечь оттого, что им не являлся. Но рядом с девушкой, всего лишь от этого крошечного запретного прикосновения, я оживал.Как же так случилось, что именно то, что казалось крайне неправильным, расставляло все на свои места? Моя мрачная вечная ночь стала днем на мгновение, когда я забылся, впитывая в себя каждую секунду нашего тайного прикосновения, позволяя себе немного расслабиться и помечтать. Я и Белла снова рядом, держим друг друга за руки, смотрим в глаза, и признания льются из наших уст. Смогла бы Белла полюбить монстра во мне, если бы знала, кто я на самом деле? Смог бы я сделать ее счастливой, если бы любое наше сближение не было настолько опасным для нее?
И когда я перестал прятаться от самого себя и взглянул на свои чувства и на события последних нескольких дней здраво, я понял, что заставляет меня ощущать себя лучше. Я испытывал… надежду. Самую настоящую, мощную и неудержимую, исцеляющую надежду на взаимность. Я увидел: Белла… в самом деле могла бы полюбить меня.
И эта надежда огнем прошла сквозь все мое тело и разум, выжигая дотла. Это была моя боль, что я не являюсь человеком и ничего не могу предложить ей. Это была моя любовь, которую я нес в себе все эти годы, а сейчас хотел и мог бы отдать ей без остатка. Это была моя благодарность за то, что, несмотря на все наши различия, на все мои неправильные поступки, Белла оказалась настолько совершенной, что ни страх перед моей пугающей силой, ни благоразумие и инстинкт не помешали ей увидеть во мне больше, чем просто не человека.
Надежда жгла меня изнутри, и это было в тысячу раз сильнее жажды. Я смотрел на умиротворенное лицо девушки, и вынужден был признать, что далеко не во всем оказался прав насчет нее и себя. Мои чувства, заставившие меня явиться ночью в ее квартиру, вынуждающие сейчас держать ее за руку, в то время как самым правильным было бы уйти как можно скорее, мое ощущение удивительного спокойствия, которое дарило это прикосновение, открыли мне глаза на истину. Все эти годы не столько она нуждалась во мне… сколько это я нуждался в ней. Я спасал ее не для нее. Я спасал ее только для себя.
Это не она не могла выжить без моего участия. Это я не мог отпустить ее. Я не смог бы жить дальше, если бы она прекратила существовать.
Все мои поступки за четырнадцать лет не были самоотверженными. Мною двигало вовсе не стремление защитить ее от опасностей. Мною двигал исключительный эгоизм, желание удержать ее подольше в этом мире, который терял для меня смысл вместе с ее смертью. Она была нужна мне.
И теперь, потрясенный открывшейся мне правдой, я начал составлять новый план. Я любил ее больше собственной жизни, поэтому должен быть достаточно сильным, чтобы принять правильное решение. Я дам ей шанс забыть меня, как и обещал. Я дам ей год, или два на то, чтобы найти свое счастье. Я исчезну из ее жизни, оставшись лишь воспоминанием, и дам ей возможность начать все заново. Но если спустя положенный срок она все еще будет звать и искать меня, то мое дальнейшее небытие станет бессмысленным.
Я мог попытаться быть с ней, если она все еще захочет меня видеть. Если мы оба желаем этого, то какой смысл сопротивляться? Идут годы, а она все еще остается одинокой. Как и я. Может ли так случиться, что я окажусь тем, кто сделает ее счастливой, скрасит ее оставшееся существование?
Мне нужно лишь научиться быть для нее безопасным. Пещера показала мне достаточно много нового о себе, в частности и то, с какой легкостью на самом деле я могу игнорировать свою жажду. Если бы я смог контролировать каждый свой жест, каждый свой вздох, то смог бы остаться с ней навсегда… Это даже облегчило бы мне задачу по ее защите. Если бы это было во благо нам обоим, я бы согласился на это…